С. В. Ешевский

Приступая к изучению древней истории, не всегда отдают себе полный отчет в неизбежных трудностях этого изучения. Сравнивая этот отдел общей истории человечества с другими, например, с тем, который мы привыкли обозначать названием истории средних веков, легко подумать, что наука в своих исследованиях относительно истории древности дошла до конечных результатов, сказала свое последнее, окончательное слово, и нам остается только познакомиться с этими последними результатами во всей их полноте и ясности, отчетливо воспринять и сохранить в памяти последнее слово науки. Если где-нибудь историк может чувствовать под собою твердую почву, если где-нибудь в праве от него требовать строгой точности выводов, ясной определенности каждого суждения, так это, очевидно, в области древней истории. Предмет представляется вполне разработанным и притом не только в главных своих частях, но в мельчайших подробностях и притом во всей своей широте и разнообразии. И действительно, столько веков деятельность исследователей была почти исключительно обращена на разработку истории древнего мира, изучение которой давало, кроме того, исследователю много преимуществ перед исследователем средневековья и новой истории. Не говоря уже о том, что древний мир, в лице своих полнейших выразителей, греков и римлян, завещал нам не только богатую литературу, не только огромное количество вещественных памятников, в которых полно и всесторонне выразились внутренняя жизнь и характер, идеи древних народов, - одним словом, не только богатейший материал и блистательнейшие образцы самого исторического искусства, которые навсегда останутся лучшею школою и примером для новейших историков. Не говоря обо всем этом, я укажу на одно, самое драгоценное преимущество, которым пользуется исследователь древности перед своим ученым собратом, посвятившим свои труды изучению средневековой или новой истории. Между древним миром и новым проходит слишком резкая черта. Древнее человечество, по-видимому, вполне завершило свое призвание: оно сошло в могилу, изжив и даже передав все свое внутреннее содержание, выразив вполне свои идеи не только в практической жизни, но и в вековечных памятниках литературы, искусства, законодательства. Нам ясен, по-видимому, не только исторический ход его существования, но и самые результаты, выводы его жизни. Получив богатое его наследие и начав новую жизнь, новые народы, пошедшие иными путями, руководимые иною путеводною звездою, могут произнести справедливый и безнравственный приговор над жизнью своих предшественников, могут относиться к ним свободно и спокойно. Этим огромным преимуществом не пользуется историк даже средних веков, не говоря уже об исследователе новейшей истории.

Как ни далеки от нашей современности так называемые средние века, каким таинственным полумраком ни подернут в наших глазах их блеск, историк еще не всегда может относиться к ним с полною свободой и бесстрастием. В тревожной, шумной жизни современности, по-видимому, совершенно отрешившейся от всего средневекового, на каждом почти шагу еще чувствуется таинственное влияние средних веков и часто совершенно неожиданно, но тем не менее очевидно и неоспоримо является доказательство, что они еще не кончили своих счетов с горделивою, забывчивою современностью, что они еще предъявляют свои права на жизнь и действительность. На наших глазах передовой народ нового человечества, практическая, положительная Англия еще крепко держится за средневековые формы своих учреждений, и притом вовсе не из какого-нибудь антикварного увлечения, а из веры в то, что это не мертвые формы, что в них еще сохранилось живое содержание, пригодное для настоящего времени. С историей древнего, дохристианского человечества все счеты, кажется, уже кончены. Все, что оказалось в их наследстве пригодного для жизни новых народов, давно уже употреблено в дело, всему составлен отчетливый и полный инвентарь. Современность не чувствует на себе с их стороны того неясного, но тем не менее действительного влияния, от которого она не может еще освободиться относительно средних веков. Наука слишком долго, упорно и настойчиво трудилась над разработкой древней истории; от ее пытливого внимания не ушло ни одно мельчайшее явление жизни древних народов. Труды по египетской истории начались, например, несравненно позже, чем исследование истории Греции и Рима; Египет, по своей исторической важности, далеко не может равняться с Грецией и Римом; однако же простой каталог, брошюр и мемуаров об истории Египта, вышедшей года три тому назад, составляет целую книгу. Кажется, после всего этого наука могла бы подвести окончательно итоги, сказать последнее слово и обратить все свои силы туда, где предстоит еще так много труда, в не совсем еще обследованную область средневековой истории и истории нового времени. Особенно жизнь новых народов идет так быстро, разбрасывается так широко во все стороны, количество исторического материала так громадно, что, даже сосредоточив на его разработке все свои силы, историческая наука, конечно, все еще пожалуется не на излишек рабочих рук, а скорей на их недостаток.

Вспомним еще, что говорить о практичности нашего времени, о преклонении только перед осязательною пользою давно уже сделалось общим местом, что слышатся иногда голоса, горделиво отрицающие не только необходимость изучения древней истории, но и вообще пользу всякого исторического изучения. Эти голоса отрицают крепкую солидарность настоящего с прошедшим и в обращении к прошедшему видят скорей положительный вред, чем какую-нибудь, хотя бы и гадательную, пользу. Казалось, в настоящее время нора бы и удобно было бы раз навсегда покончить с разработкою древности, с этим жадным рытьем в могилах, откуда, кажется, выбрано уже все, и годное и не годное к делу, и где не остается ничего, кроме праха. Если в какую-нибудь эпоху всего менее уместно и законно может показаться археологическое увлечение древностью, то, конечно, в нашу, когда кипучая практическая деятельность увлекла и увлекает в свой водоворот всех и каждого, когда даже стены ученого кабинета плохо защищают от тревожных запросов современной действительности и не всегда служат надежным убежищем для тихой, сосредоточенной деятельности мысли. Однако же никогда, быть может, как в эту шумную, исключительно практическую эпоху, на изучение древности не тратилось более сил, не являлось столько огромных капитальных трудов по ее истории. В течение последних 50 лет, для истории древнего мира сделано едва-ли не более, чем в предшествовавшие три столетия. И нельзя думать, чтобы деятели последних десятилетий, с таким жаром бросившиеся на изучение древности, были нечто вроде средневековых иноков, отрешившихся от мира с его насущными интересами, с его ежедневными волнениями, позабывших настоящее, чтобы всею мыслию перенестись в далекое прошедшее. Совсем напротив. В той же по преимуществу практической Англии одному из богатейших и деятельнейших банкиров наука обязана историей Греции, на которую пошло около 30 лет предварительных работ. Канцлер казначейства подверг тщательному пересмотру вопрос об эпической поэзии Греции, о происхождении бессмертных поэм, которые связаны с именем Гомера. Наконец, полковнику английской службы, представителю коммерческих интересов Англии на Востоке, обязана историческая наука ключом к разумению клинообразных надписей и полнейшим доказательством достоверности сказаний Геродота, какое мы имеем до сих пор. По другую сторону канала, какой-нибудь месяц тому назад, на Сену, при бесчисленном стечении народа, спущена бьиа римская трирема в полном ее вооружении, построенная под личным наблюдением и по мысли императора французов. Ее вооружение было результатом долгой, мелочной работы целой комиссии специалистов над отрывочными местами древних писателей о постройке военных галер у римлян, над изображением кораблей на древних монетах и барельефах *.

[* Трирема, построенная по приказанию Лудовика-Наполеона, была результатом совещаний и исследований морского инженера Дюпюи-де-Лома. (Dupuy de Lome) иОгюста Жаля (Auguste Jal), историографа французского флота. Постройкой заведовал Дюпюи де Лом. Г. Жаль рассказывает, каким образом у Лудовика-Наполеона возникла мысль о постройке римской триремы вследствие занятий биографиею Юлия Цезаря. Результаты чисто археологических исследований о древнем флоте изложены в сочинении, изданном по желанию и на счет Лудовика Наполеона: «La flotte de Cezar... etudes sur la marine antigue par M. Ant. Jab. (Paris, Fiirmin, Didot, 1861). Это сочинение должно было явиться одновременно со спуском триремы.]

Можно бы счесть эту постройку минутным археологическим капризом, если бы давно уже не было известно, что в течение нескольких лет Наполеон III посвящает все минуты своего досуга специальному исследованию о Цезаре, и что со всех сторон собираются всевозможные материалы для его биографии, приводятся в известность и обследываются самые отрывочные известия, относящиеся к его деятельности, снимаются слепки и фотографии с каждого бюста и статуи знаменитого триумвира и диктатора. Все это, конечно, заходит уже далеко за пределы каприза и минутной прихоти. В преимущественно практической натуре императора французов никакой проницательный и упорный наблюдатель, конечно, не найдет и тени родственного сходства с тем детски доверчивым и простодушным антикварием, который возбуждал такой искренний смех и такую, еще более искреннюю, симпатию в читателях известного романа Вальтера Скотта. Известна ожесточенная борьба, идущая в настоящую минуту по ту сторону Атлантического океана, за которою с тревожным, сосредоточенным вниманием следит Европа, затронутая в своих материальных и духовных интересах. Едва ли какой-нибудь народ в мире отличается таким положительным, далеким от отвлеченности и идеализма характером, как североамериканцы. Вся сила страстного увлечения идет у них не в область отвлеченного мышления, не в область чистой науки, не в идеальный мир искусства, а обращена, кажется, всецело на практическую деятельность. Поэзия североамериканца едва ли не сказывается больше всего в гигантских предприятиях и работах, в увлечении широко задуманными спекуляциями. Однако, в настоящую минуту, когда североамериканское общество взволновано до дна настоящею борьбою, когда затронуты самые близкие его материальные интересы и идет вопрос о жизни и смерти, грозя распадением великого союза; в эту минуту, когда северные штаты объявляют неслыханный заем в 500 миллионов долларов на военные издержки и призывают к оружию 400000 волонтеров, чтобы решить свой спор с рабовладельческими штатами, я едва ли ошибусь, если буду утверждать, что даже в эту минуту и, может быть, именно поэтому, среди шума оружия, среди тревожных забот о насущных интересах настоящего, в Америке готовится, быть может, не одно специальное научное исследование, находящееся более или менее в непосредственной и близкой связи с историей древнего мира, имеющее главною целью разъяснить одну из сторон ее, один из важных ее вопросов. И это историческое исследование готовится не с одною целью послужить оружием для политической и социальной борьбы, охватившей Северную Америку, хотя исторические исследования часто употреблялись и поминутно употребляются, как орудие для достижения целей, лежащих совершенно вне науки, ей посторонних и чуждых. Я убежден, что эти исследования, если они производятся в эту минуту, ведутся с благородным, страстным желанием дознания истины ради самой истины, помимо всех практических соображений, хотя поводом к ним и была настоящая политическая и социальная борьба севера с югом Американских Штатов. Мы увидим потом, какого рода исследований особенно вправе ждать европейский историк от своих американских собратий, и на чем я основываю мое убеждение в возможности подобных исследований среди настоящих событий и даже по поводу именно этих событий. Одним словом, куда бы мы ни взглянули, повсюду видим не охлаждение к исследованиям в области древней истории, по-видимому так уже окончательно разработанной, не одно приведение в систему огромного количества предшествовавших трудов по этому предмету, а, напротив того, сильную, еще более оживленную деятельность, направленную туда, где, кажется, все менее представляется ей приложения. Чем объяснить это странное с первого взгляда явление? Неужели только силой привычки, только тем, что, посвящая более трех столетий свои труды классической древности, воспитываясь до сих пор большею частью на изучении древних писателей, ученые всех образованных народов не могут еще уклониться от того направления, которое дано было несколько столетий тому назад? Или, быть может, так велика чарующая сила памятников древней мысли и древнего искусства, что новая Европа, несмотря на практический, утилитарный характер новейшего времени не может еще освободиться от их обаятельного влияния? Привычка, рутина бесспорно играют важную роль в жизни человека; но одна привычка не устояла бы пред сравнительною трудностью изучения истории древнего мира, разумея изучение с целью добыть какие-нибудь новые выводы, получить новые приобретения для науки от этого изучения. На глубоко распаханном поле истории древних народов новые находки достаются с большим трудом, встречаются несравненно реже, чем там, где почва почти еще не тронута, где сырой материал остается еще не только не вполне переработанным, но очень часто еще не собранным, не приведенным в известность, где каждый шаг вперед может быть вознагражден новым, капитальным открытием. Прежде, чем думать о получении нового вывода в области древней истории, нужно вполне усвоить себе результаты предшествовавшего изучения, а это труд далеко не маловажный, принимая в соображение огромную массу ученых работ по истории древнего мира.

Чарующее влияние памятников древнего мира еще не утратило вполне своей силы и над современными нам поколениями; но мы далеки от того восторженного, беззаветного благоговения и преклонения пред классическою древностью, которым столь резко была отмечена так называемая эпоха Возрождения. Нам кажется странно и непонятно, что христианский первосвященник Рима мог клясться не иначе, как языческими божествами Греции, нисколько не подозревая всей несовместности этого со священным характером главы одной из христианских церквей; нас поражает, когда мы узнаем, что один из ученейших и в то же время верующих итальянских писателей XV века, приступая, правда, к довольно трудному, но в сущности простому делу - переводу языческого писателя неоплатонической школы, не только готовится к нему постом и исповедью, но, верный господствовавшим тогда предрассудкам, не иначе приступает к нему, как уверившись помощью астрологических наблюдений, что созвездия находятся в самом благоприятном соединении для начала такого великого предприятия.

Фанатического обожания всего, что отмечено печатью классической древности, не найдем мы у новых исследователей; однако пророческие слова знаменитого Нибура, сказанные с лишком 30 лет тому назад с кафедры Боннского университета, начинают уже теперь казаться только выражением почти совершившегося факта. «Новое настоящее, - говорил он, - наступит для древнего мира, и через 50 лет появятся такие исследования об истории древних народов, в сравнении с которыми наши теперешние знания будут тем же, чем была химия сто лет тому назад, в сравнении с химиею Берцелиуса». Сравнение покажется поразительно верным, если вспомним, что слова Нибура относятся преимущественно к истории Древнего Востока, в изучении которой новая наука совершила изумительные успехи в самое короткое время; но оно остается верным, если мы приложим его и вообще к истории древнего мира. Стоит сравнить хотя бы один из новейших трудов по истории древнего мира с лучшим сочинением по тому же предмету, написанным в конце прошлого или в начале нынешнего столетия, чтобы убедиться, какое огромное, существенное различие лежит между ними, как изменилось и самое понимание древней истории и самые научные приемы ее разработки. С одной стороны, бесконечно широко раздвинулись ее пределы как науки, увеличилось количество материала, которым до тех пор располагала история, и увеличилось не столько вследствие каких-нибудь новых открытий, а еще более вследствие того, что много данных, которыми до той поры пренебрегал исследователь, как неотносящимися к предмету его занятий, бесполезными для его специальных целей, оказалось теперь материалом, не только бесспорно принадлежащим исторической науке, но, может быть, самым для нее драгоценным. С другой стороны, произошли новые интересы, влекущие к ее изучению. Оба явления неразрывно связаны между собою, обусловливают одно другое. Расширение пределов, в которых до тех пор держалась история как наука, необходимо должно было привлечь к ее изучению новые силы, возбудить к ней новый интерес. Она перестала быть предметом занятий особого цеха ученых, предметом простой любознательности для прочих, перестала быть также и складочным местом, откуда в случае нужды добывалось оружие для борьбы, далеко не научной. Зато к ней обратились с запросами, которые привели бы в крайнее недоумение записных историков прошлых столетий, и обратились люди, не имевшие, по-видимому, ничего общего с трудолюбивыми исследователями прежнего времени, люди в высшей степени практические, чуткие ко всем стремлениям и интересам современности, но лишенные всякой способности понимания цеховой, самодовольной эрудиции. Я сказал уже, что невозможно объяснить археологическим капризом те настойчивые занятия историей Цезаря и его дома, которым уже давно предается император французов, несмотря на великие события, совершающиеся в жизни современной Европы, в которых ему суждено играть такую важную роль. Точно так же трудно объяснить их одним подражанием знаменитому дяде, который также любил посвящать свободные минуты изучению и объяснению Цезаревых «Комментариев». Исторические труды Наполеона III о Цезаре и его династии еще не обнародованы и трудно судить об их характере по тем отрывочным известиям, по тем слухам, которые проникают в публику; но нет никакого сомнения, что между ними и трудами его знаменитого соименника будет почти то же различие, какое предвидел Нибур между современной исторической наукой и историческими трудами начала нынешнего столетия. Можно смело сказать вперед, что в судьбах Цезаря главное внимание нового исследователя остановится не на его блестящих походах, которые любил подвергать критике Наполеон I, а на его политической, государственной роли, на причинах быстрого возвышения его династии, на условиях, от которых зависело ее существование и падение. В судьбах Цезаря и Августова дома не раз, быть может, с тревожным раздумьем искал или ищет державный комментатор исторического объяснения и оправдания своей собственной деятельности и тех указаний на судьбу своего собственного потомства, за которыми политические деятели прошедших столетий обращались к наблюдениям звездного неба, к вычислению соединения различных созвездий. Относительно исторических вопросов, занимающих американских исследователей, нет никакого сомнения. Среди довольно разнообразных задач исторических, на которых останавливается внимание американских историков, один вопрос выдается слишком заметно на первый план и, очевидно, господствует над всеми другими. В области науки это тот же самый вопрос, который поставлен последними событиями с такой резкой, неумолимой определенностью в сфере политической, государственной жизни. И наука, и жизнь медленно приходили к сознанию его важности, долго касались его только слегка, с какою-то робостью избегая его решительной постановки, пытаясь обойти его, испытывая всевозможные компромиссы и сделки; для той и другой решение этого вопроса так или иначе становится, наконец, необходимостью. В жизни он близится уже к своему окончательному решению. В науке, где случайность не занимает такого важного места, где менее возмущений логического, естественного развития, его окончательное решение, может быть, не так еще близко; тем не менее обойти его нет возможности и он стоит на очереди. Это вопрос естественно-исторический, антропологический; но прежде и важнее всего вопрос исторический - вопрос о человеческих породах, о расах. Какова бы ни была его важность для политической жизни Североамериканских Штатов, его важность еще существеннее для истории, как науки.

Для истории, как науки, этот вопрос ни более ни менее, как вопрос возможности или невозможности истории человечества - того, что мы привыкли называть всеобщей, всемирной историей.

При изложении событий древней истории очень часто приходится говорить о племенных особенностях, указывать на отличительные черты племенных типов, искать объяснения известных исторических явлений в тех или других постоянных, можно бы сказать, прирожденных свойствах того или другого племени, являющегося на историческую сцену. Еще чаще, быть может, приходится указывать на могущественное влияние внешней природы, физических, климатических, топографических условий страны на ход ее исторического развития, на исторические судьбы ее населения. И особенности народного типа, характера и влияния внешней природы - два слишком сильные участника в историческом ходе событий, чтобы можно было пройти их молчанием, чтобы не остановить на них полного внимания. Многое в истории того или другого народа останется навсегда темным и непонятным, как бы богаты ни были письменные материалы для ее изучения, с какою бы подробностью ни было записано в его летописях каждое, даже незначительное, событие его жизни, и с каким бы неутомимым вниманием и тщательностью ни изучали мы эти источники, если мы не обратим должного внимания на эти факторы истории. При более глубоком и полном изучении какого-нибудь народа, все ясней и ясней раскрывается тесная, необходимая и неизбежная связь между природою страны, этнографическими особенностями физического и нравственного характера населяющего ее племени с его бытом, экономическим, общественным и частным, с его политическими учреждениями и верованиями. Нельзя думать, впрочем, чтобы эта зависимость исторического развития народов от географических условий занимаемой ими местности, от внешней природы, наконец, от условия своего собственного племенного характера представлялась историку только в древних, еще сравнительно юных народах. Как ни поразительны победы нового человечества над внешней природой, во многих случаях обратившейся из почти полновластной владычицы в послушное орудие человеческой воли и человеческого разума; как ни велики победы, одержанные человеком над самим собой, над физической, животной стороной его собственной природы, над его собственными инстинктами, волей и наклонностями - победы, быть может, еще более блистательные, чем победы на условиями внешней природы - человек еще далеко не освободился из-под ее могущественного влияния. «Природа, - как сказал один из новейших германских историков, - не есть только предшественница истории и театр, на котором совершаются судьбы человечества: она постоянная спутница духа, с которым действует в гармоническом союзе. Человек, как естественное, конечное существо, и человечество, как конечный организм, подчинены с начала веков ее великим, неизменным законам». В истории древнего мира только ярче, только нагляднее представляется глазам историка тесная связь условий внешней природы с ходом исторического развития того или другого народа; но это потому только, что в начале своей исторической жизни человек еще не находил в самом себе достаточно сил и опытности для противодействия внешней природе, для борьбы с нею с помощью ее же собственных сил, должен был подчиняться ей, зависеть вполне от нее в удовлетворении своих первых потребностей и оттого в начале своей исторической жизни преклонялся перед внешней природой, не только как перед силой, еще им непокоренной, но как перед всесильным божеством. Тяжелый опыт тысячелетий изменил отношения человека к внешней природе; она потеряла над ним не только свое прежнее обаятельное влияние, не только утратила в его глазах свой прежний божественный характер; во многих случаях она стала в служебное отношение к человеку, явилась смиренной и послушной исполнительницей его воли. Была минута, когда человек в упоении своими победами над внешней природой горделиво отверг не только зависимость человеческого духа от условий физической природы, но и всякую связь между человеческим духом и природой; провозгласил не только свою полную независимость, но и свою полную власть над внешней природой. Подобное обольщение продолжалось, впрочем, недолго. Опыты перекроить и перестроить человечество независимо от природных условий, по указаниям свободной фантазии, свободного духа, как-то не удавались и слишком дорого иногда стоили не только тому человеческому материалу, над которым они производились, но и самим производителям этих экспериментов. Изумленным глазам более внимательных наблюдателей неожиданно открывались одно за другим совершенно непредвиденные явления; в их сознание незаметно втеснялись смутные догадки о неполноте и недостаточности прежних, по-видимому, столь точных знаний, о несостоятельности прежних убеждений. Побежденная, приговоренная к рабскому служению свободному, самосознающему и самоопределяющему человеческому духу, природа оказалась далеко не так бессильна, как показалось было это в первом порыве увлечения. Не без некоторого страха заметил человек, что ее влияние не ограничивается миром внешних явлений, что следы этого влияния, и притом довольно могущественного, замечаются там, где человек считал себя всего более свободным - в нем самом, в его физической и даже нравственной природе. Наблюдения над статистикой преступлений обнаружили, что самые, по-видимому, произвольные проявления человеческой воли далеко не так произвольны, как они кажутся, и следуют некоторым постоянным законам, не совсем еще ясно понятным и определенным, но, очевидно, находящимся в прямой связи с законами внешней, физической природы, с особенностями племенного характера. Тот же Нибур, пророческие слова которого о будущем состоянии древней истории привели мы выше, в числе отрывочных мыслей, брошенных там и сям в его «Чтениях об истории древнего мира», указал почти мимоходом на возможность связи между историей болезни и историей политического и нравственного развития народов. Его указание было в виде простого предположения, даже более в виде вопроса, чем в виде положительного утверждения. Притом он ограничился указанием на одни заразительные болезни, появлением и прекращением которых могут объясняться, по его мнению, целые отделы истории. Он бросил мимоходом заметку по поводу язвы, свирепствовавшей в Афинах во время Пелопонесской войны, что почти все великие эпохи нравственного упадка совпадают с великими заразами. Современное состояние естественных наук, отсутствие точных наблюдений над явлениями, значение которых понято так недавно и которые по самой натуре своей не так легко поддаются определению и, между тем, требуют для возможности каких-нибудь выводов огромного числа данных, и притом за более или менее продолжительный период времени, не позволяют надеяться, чтобы история могла в скором времени воспользоваться вполне помощью естествоведения для своих специальных целей. Но что мысль Нибура не простое предположение, хотя бы и весьма остроумное, что многое в судьбах исторических народов, необъяснимое с помощью одних так называемых исторических материалов, может объясниться только путем наблюдения над естественной историей человека, в этом, кажется, не может уже быть сомнения. Уже теперь являются факты, заставляющие отказаться от сомнений. В нынешнем году, например, вышел в Англии обычный отчет о статистике населения. Один отдел его посвящен медицинской статистике Лондона, где, между прочим, данные, относящиеся к состоянию народного здоровья в Лондоне в настоящее время, сравнены с подобными же данными, относящимися к XVII столетию. Это сравнение крайне любопытно. В этом сравнении всего лучше видно торжество науки, торжество успехов гражданственности и образования над прежде страшными врагами. Общая смертность несомненно уменьшилась в последние 200 лет. Моровые поветрия, прежде периодически опустошавшие страну, теперь совершенно исчезли. Смертность от некоторых болезней уменьшилась в Англии в сильной пропорции. От скорбута и кори, например, 200 лет тому назад, в Лондоне умирало ежегодно 142 человека на 100000 населения; теперь на то же число населения умирают только 2 человека, то есть в 71 раз меньше. Многие болезни, бывшие самыми страшными бичами лондонского населения 200 лет тому назад, теперь как бы обессилили и потеряли свой опасный характер, уступив перед соединенными усилиями науки и материального благосостояния. Но это только лицевая сторона медали... Если одни болезни потеряли свою силу и отошли далеко на второй план, зато на первый план выдвинулись другие, менее заметные и, главное, менее опасные в прежнее время. Если оспа, лихорадка, водянка, скорбут и т.п. болезни не требуют теперь такого огромного количества жертв, какого требовали они прежде, зато в страшных размерах развились болезни нервов и мозга и болезненная наклонность к самоубийству, и число смертных случаев в 1859 году от этих болезней относится к числу таких же случаев во второй половине XVII века как 151 к 57, следовательно увеличилось почти втрое. Над таким фактом задумается историк, если даже он еще и не в состоянии воспользоваться им для своей науки. Подчиняясь новому, прежде неподозреваемому направлению, стали искать определенных общих законов даже там, где, по-видимому, невозможно искать чего-нибудь, кроме безграничного и самого полного произвола. Как на пример подобных исследований, укажу на сочинение Альфреда Мори о благочестивых легендах средних веков, вышедшее уже довольно давно тому назад, именно еще в 1843 году, но мало известное и в самой Франции, не говоря уже об остальной Европе, что, впрочем, совершенно объясняется исключительным, несколько односторонним направлением этой книги, которое много вредит ей, несмотря на несомненную добросовестность и редкое трудолюбие ее автора.

Приведенных фактов, я думаю, достаточно, чтобы обозначить характер невольного поворота в направлении науки, который совершился в недавнее время. И практический опыт и научные наблюдения - все привело к сомнению в прежнем убеждении, что человек, этот венец и царь творения, свободен от влияния природы и бесспорно господствует над ней, употребляя ее, как орудие или как материал, для осуществления своих целей. Философское построение истории на одних логических и метафизических основаниях едва ли возможно в настоящее время. Следствия изменения в направлении исторических исследований почувствовались тотчас же. Потребовался новый пересмотр прежних наблюдений, новая поверка добытых прежде результатов. Как скоро обнаружилась невозможность доказать полную независимость человеческого духа от внешней природы и господство его над ней, как скоро история перестала казаться свободным созданием того же духа, раздались голоса, которые предлагали низвести человека с высокой степени царя природы на несколько низшую степень совершеннейшего, более тонко развитого из всех членов животного царства. Не удалась попытка представить человека чуть-чуть не безусловным распорядителем и властелином физической природы, вследствие естественной реакции его представили высшим продуктом этой физической природы. Явились теории, по которым человек составляет только высшую, последнюю ступень в постепенном развитии животных организмов, последнее звено той непрерывной цепи, первые звенья которой теряются в мире инфузорий и животно-растений. Следуя этим теориям, человек явился усовершенствованной обезьяной из пород gorillo, gibbon, chimpanze, обезьяной, путем медленного превращения в течение нескольких десятков тысячелетий потерявшей хвост, но зато выработавшей в себе, под влиянием благоприятных условий, более тонкие мозговые органы и некоторую способность и наклонность к философскому мышлению.

Не будучи совершенно чужды Европе, эти теории с особенной силой и успехом развились в северо-американской почве и там сформировались окончательно в систему *.

[* Достаточно указать на труды гг. Morton, Nott, Gliddon, Aitken Meigs, Agassiz и др. исследователей.]

И, действительно, если в какой-либо стране было возможно некоторое вознаграждение за естественное и понятное чувство самоуничижения, которое невольно теснится в душу последователя этой теории, так это в Северной Америке. Как ни тяжело для человека смирить свою гордость, особенно после таких недавних увлечений; как ни грустно сознательно, процессом собственной мысли, вследствие собственных наблюдений, добровольно стереть резкую черту, отделявшую его от мира животных, в Северной Америке возможны были по крайней мере некоторые материальные вознаграждения за это добровольное отречение от горделивых замыслов, за потерю самолюбивых иллюзий; там, кроме возможности и даже кажущейся необходимости во имя науки делить род человеческий на породы способные и неспособные к высшему развитию и цивилизации, на породы, призванные к жизни, и породы, обреченные на медленное, естественное вымирание, была еще возможность существу высшей породы, царю если не всей природы, то по крайней мере животного царства, представителю белой расы, способной к бесконечному совершенствованию, с полным спокойствием совести употреблять, как машину, как рабочую силу, негра, в котором, по счастию, еще сохранилось посредствующее звено между собственно человеком и высшей породой обезьяны. Там была возможность, уничтожая глубокий рубеж между человеком вообще и животным, провести зато еще резче границу между человеком высшей расы и человеком низшей организации - существом еще переходным от мира собственно животного к миру уже несомненно человеческому в высшем его значении. И здесь, как в тысяче подобных случаев, еще раз сказалась необходимая связь между практической жизнью, по-видимому, мало заботящейся об отвлеченных теориях науки, и наукой, не всегда думающей о практическом применении своих выводов, не имеющей непосредственной целью прямое приложение их к жизни.

В изложении событий истории древнего мира необходимо часто указывать на племенные особенности различных народов, на зависимость многих явлений исторической жизни от условий внешней природы. Вот почему, во избежание возможной неясности и неправильного понимания, я считаю особенно нужным остановиться, приступая к изучению древней истории, на общем значении этнографических и этнологических вопросов, установить заранее ту точку зрения, с которой я буду смотреть на частные вопросы, представляющиеся так часто историку, исследующему древний мир, я считаю это важным не только для устранения возможных недоразумений - чего одного было бы, думаю, вполне достаточно для объяснения и оправдания моего отступления от рутинного, общепринятого приема в историческом изложении - но еще и потому, что вопросы, относящиеся, по-видимому, прямо к области естественной истории, разрешающиеся путем наблюдения над племенами, теперь еще заселяющими землю, еще не сошедшими с исторической сцены, непосредственно и прямо имеют огромное влияние и на понимание событий древней истории. Мало того: значительная часть материала, необходимого для их разрешения, берется из области древней истории, и наша наука, подвергаясь в своей разработке более или менее сильному влиянию со стороны естественно-исторических исследований, в свою очередь призывается ими на помощь, и часто исторические памятники, результат чисто исторических исследований, употребляются естествоиспытателями не реже для их собственных работ в сфере их специальности, как и результаты, добытые натуралистами, идут в помощь историку. Идя совершенно независимыми путями, мало, по-видимому, заботясь о взаимных успехах, все науки невольно вступают в неизбежную связь между собою, и решения многих из своих спорных вопросов история может ожидать только от соединенной, дружной деятельности историков, лингвистов и натуралистов, или же, ограничась одними естественными средствами, она должна навсегда отказаться от всякой надежды на их разрешение.

Вопросы о происхождении племен, отношении и родственных связях одного племени с другим далеко не новы в исторической науке. Они поднимались и разрешались еще в древности. Но значение этих вопросов и приемы для их разрешения имеют свою историю. Приступая к разрешению подобного вопроса, исследователь XIX столетия по Р. X. имеет в виду совсем не ту цель, не того ищет, чего искал в этом разрешении исследователь древности или же историк других, ближайших к нам эпох. Точно так же новый исследователь употребляет совсем не те приемы, работает не над тем материалом, ищет указаний не в тех признаках, как исследователь прежнего времени. Для историков древнего мира вопрос о происхождении и родстве племен был или вопросом народного самолюбия, или же делом простой любознательности. Указаниями на происхождение и родство племен были более ии менее темные исторические и мифологические предания, или же сходство имен, или, наконец, некоторые чисто внешние признаки. Выведение своего начала от того или другого известного племени так же тешило народное самолюбие, как и притязание на происхождение от какого-нибудь божества, или полубожественного героя. В эпоху усиления своего политического могущества Рим любил с гордостью указывать на свое происхождение от троян, выведенных в Италию Энеем. То, что за 6 столетий до Р. X. было не более, как чрезвычайно смутным, отрывочным, мифологическим сказанием, обратилось в эпоху, ближайшую к началу христианской эры. в твердое национальное верование Рима, и усомниться в его истине значило бы глубоко оскорбить народную честь и гордость. Заключая союзный договор с этолянами, римляне торжественно объявляют, что главная причина, почему этот договор возможен, это то обстоятельство, что этоляне не принимали участия в походе против Трои, и, следовательно, в разрушении Троянского царства. Энеида Виргилия окончательно выразила и утвердила убеждение в троянском происхождении Римлян. Как ни драгоценны для историка народные и мифические предания, в которых очень часто только и можно найти древнейшие воспоминания народа об его давно прошедшем, но этот материал, чем он драгоценнее, тем больше осторожности требует для своей разработки, и, можно смело сказать, только в связи с другими данными служит надежным указанием. Взятый сам по собе, отдельно, без проверки и объяснения, в его непосредственности, он скорей может только затемнить настоящее понимание, чем навести на истину, и во всяком случае не даст всего того для науки, что может дать. Историческая же критика находилась еще в младенческом состоянии в древнем мире. Какие несовершенные, чисто внешние приемы употребляли древние исследователи там, где мифические, народные предания не давали им никаких указаний на родственную близость различных племен, можно видеть из того, что один из трудолюбивейших исследователей италийских древностей, не находя под руками других указаний на этнографические определения одного племени, указывает на форму щитов, как на единственный признак, по которому он может сблизить его с другим, хорошо известным ему племенем. Я не хочу этим сказать, чтобы у древних исследователей недоставало наблюдательности, способности всматриваться глубже в черты народного характера и быта. Уже одни рассказы Геродота, которого недаром называли отцом истории, служат блистательнейшим доказательством противного. До сих пор они служат драгоценнейшим материалом для новых исследователей этнографии древнего мира, и чем дальше идет вперед историческая наука нового времени в своих разысканиях, чем большим материалом может она располагать для своих исследований, тем большую достоверность получают показания греческого историка, которого так часто обвиняли прежде не только в легкомыслии, но и в умышленной лжи. Древним исследователям недоставало не наблюдательности, но строгого метода в исследовании, сознания важности и значения затрагиваемых ими вопросов; а если мы вспомним, как недавно начал вырабатываться этот научный метод и зародилось сознание всей важности этнографических вопросов, конечно, мы не посмеем легкомысленно укорить древних историков, а тем с большею благодарностью примем от них массу исторического материала, который они собрали и передали новой науке, хотя сами не в состоянии были им воспользоваться и даже не сознавали всей важности совершаемого ими дела. В продолжение средних веков мы, разумеется, еще менее можем расчитывать на более правильную постановку вопроса и на более удачные опыты его разрешения. Наука средних веков долгое время была смутным воспоминанием о науке древнего мира. От нее нельзя было не только ожидать выработки новых приемов, но даже и собирания материалов для будущей разработки. Достаточно сравнить сухие, безжизненные, отчаянно краткие монастырские летописи средних веков с историческими трудами классической древности, чтобы убедиться в этом. Самое подражание древности скорей вредило самостоятельному развитию науки, чем помогало ему; но и знакомство с древнею наукой ослабевало постепенно в течение средних веков. Эпоха возрождения наук, эпоха возобновления изучения и знакомства с классической древностью уже лежит за пределами средневековой истории. Этой эпохе предшествовало время почти полного забвения классических преданий. Средние века получили в наследство от древности мысль, что происхождени от троян есть самое аристократическое происхождение для каждого народа, и каждое племя, каждый город, каждая династия Западной Европы бросились выводить свой род от троянских выходцев. Это стремление новых народов связать свои судьбы с племенами и героями гомерического эпоса началось очень рано и уже Иорнанд, например, говорил о том, что франки во второй раз разрушили Трою. Потом франки явились сами непосредственными потомками Троян, и французский король Лудовик XII, после победы при Равенне, принял своим девизом слова: «мститель предков Трои». Не было города, который не гордился бы тем. что он основан одним из спутников Энея. Северные народы также увлеклись общим направлением, хотя иногда и не заходили так далеко в своих генеалогических притязаниях, довольствуясь родством с римлянами. Даже в России выводили происхождение первых наших князей из рода Августа. Само собой разумеется, подобные фантастические стремления могли только принести существенный вред науке, отвлекая внимание, заслоняя от глаз немногих ученых действительную важность этнографических исследований, действительно исторический материал, одно простое собирание которого могло бы принести величайшую пользу, и устремляя их деятельность туда, где нельзя было ожидать ничего, кроме произвольных, бесплодных сближений, кроме бесполезной траты сил и времени. В этом отношении начало нового времени стоит далеко назади относительно древности. Древние историки также основывались на мифических сказаниях, но они собирали их и притом близки были к самому роднику их происхождения. Для средневековых писателей эти предания были чуждыми, непонятными отголосками чуждого им мира; они заимствовали их не из живой памяти народа, а из немногих книг, им самим известных часто только по слуху; собственные национальные предания они не всегда удостаивали заносить даже в свои летописи и во всяком случае не придавали им такой важности, какую имели для них предания классической древности. Такого внимательного наблюдения над бытом и нравами народов, какое мы видим у Геродота и Тацита, не находим у писателей средневековой Европы. Возобновление ближайшего знакомства с памятниками классической древности, восторженное поклонение перед всем, что носило на себе отпечаток греко-римской цивилизации и настойчивое изучение всех остатков древнего мира, было началом нового развития европейской науки, придало ей небывалое движение и новую жизнь. На первый раз, впрочем, оно не имело особенного влияния на разработку этнографических вопросов, а еще менее могло тотчас же подействовать на изменение в их постановке и в их понимании.

Новая наука долгое время шла по путям, указанным ей древностью, а мы видели, как понимала древность эти вопросы, и какие приемы употребляла она для их разрешения. Увеличилось только количество употребляемого материала, и возможность для его собирания и обработки; метод остался прежний. Даже развитие филологических знаний на первое время не оказало существенной пользы, хотя в исследованиях о происхождении и родстве племен между собою чаще и чаще стали прибегать к помощи языкознания. Но и тут приемы были чисто внешние. Чтобы решить, от какого корня идет то или другое племя, с какими племенами находится оно в более или менее близкой родственной связи, обращались к языку и в нем старались найти указания - мысль глубоко верная, хотя настоящее ее приложение началось только в последнее время. Почти вплоть до последнего столетия сравнительное изучение языков ограничивалось только сравнением отдельных слов, взятых почти совершенно без всякой связи с языком, из которого они были заимствованы, причем бралось в расчет только их внешнее, фонетическое сходство одного с другим, и на основании этого сходства звуков решался иногда весь вопрос о происхождении того или другого народа. Слова, выхваченные отдельно из языка, к которому они принадлежали, отрешенные от той почвы, на которой они образовались, были мертвым материалом, над которым изощрялось остроумие исследователей; в них не было устойчивости против произвола; они шли послушно под всякую систему, во всякую комбинацию, придуманную досужей фантазией. Этимологические сравнения поэтому мало принесли пользы для исторической этнографии, хотя число исследований о происхождении (de origine) различных народов поражает своей громадностью. Слова, как остроумно замечает один из известнейших историков XVIII века, подымали на этимологическую дыбу, подвергали всевозможным истязаниям и вымучивали из них желаемое показание, заставляя произносить тот звук, которого от них добивались. При помощи таких произвольных этимологических сложений, можно было доказать какое угодно происхождение всякого народа, породнить его с кем угодно. Стоило только подыскать в словарях достаточное количество слов, особенно же местных и личных имен, которые у сравниваемых народов произносились более или менее одинаково и которых значение могло быть сколько-нибудь сближено между собой, и на основании их можно было доказывать родственность их происхождения. Масса написанных в этом направлении сочинений и разнообразие выводов истинно изумительны. В нашей, сравнительно молодой, исторической литературе можно составить, пожалуй, небольшую библиотеку из сочинений, решавших вопрос о происхождении варягов-руси. И откуда не выводили их? От всех европейских народов, от хазар, персиян, финнов. Их искали, наконец, за пределами Старого Света, в Америке. Не принося особенной пользы, эти фантастические сближения только затемняли вопрос, только загораживали дорогу добросовестному исследователю, принужденному прежде, чем приняться за свою работу, осилить эту массу прежних исследований, из которых каждое, кроме притязаний на непогрешительность выводов, гордилось обыкновенно открытием новых данных, указанием на новые материалы для разрешения вопроса. Немудрено, что увлечение подобными этимологическими сравнениями потом уступило место не только равнодушию к ним, но и недоверию, оправдываемому действительными злоупотреблениями этим способом. Боялись употребить в дело и действительно плодотворные сближения именно потому, что подорвана была вера в законность и пользу вообще всех подобных сближений, в ценность вообще всех выводов, основанных только на них одних.

Несравненно важнее для решения такого существенного исторического вопроса, как вопрос о происхождении и родстве исторических народов, было самостоятельное развитие тех наук, которые, по-видимому, всего менее заботились о том, чтобы доставить истории материалы для его разрешения - самостоятельная разработка права, языкознания, истории верований и естествоведения. Отказываясь от участия в решении собственно исторических вопросов, не подозревая в большей части случаев самой возможности этого участия, преследуя свои специальные цели и задачи, самостоятельная разработка этих наук оказала однако же огромное влияние на самую историографию. Начавши исследованием частных вопросов, входивших непосредственно в область их науки, изучая отдельные явления, идя путем, так сказать, монографическим, и наука права, и языкознание, и естествоведение пришли однако же, почти одновременно, к сознанию необходимости сравнительного изучения, без которого часто невозможно объяснение частных явлений. Изучение законодательств отдельных народов, с целью понять и объяснить каждое из них в самом себе, привело невольно к указанию на сходство и особености законодательств различных народов, и на первый раз исследователей поразили не столько эти особенности в законодательстве того или другого народа, сколько сходство между некоторыми юридическими понятиями, между некоторыми постановлениями, невольно замеченное в законодательстве различных народов - сходство, бросавшееся в глаза, напрашивавшееся на объяснение. Исследователь юридических памятников одного народа, вовсе не желавший выходить из круга своей специальности, часто вопреки своей воле, принужден был обращаться к изучению права у других народов - до такой степени поразительно это сходство. И здесь, как в этимологических сближениях, первый прием для объяснения был чисто внешний. Где замечалось сходство, там было или заимствование, или же одинаковость происхождения. Проще всего на первый раз, разумеется, было объяснение этого сходства внешним заимствованием; но часто сходство юридических понятий и постановлений наводило на мысль о единстве происхождения. Раз пойдя путем сравнительного изучения, раз поддавшись желанию объяснить аналогию, существовавшую между явлениями, по-видимому, стоявшими вне всякой связи одно с другим, трудно было уже остановиться и снова замкнуться в тесном круге, из которого выведено было исследование часто помимо личной воли исследователя. Невольно рождались новые вопросы, требовавшие разрешения, и, чем глубже уходила наука в исследование частностей, тем яснее раскрывалась связь между ними. Сравнительное изучение законодательства принимало постоянно большие размеры, и в настоящее время заняло особое место в ряду наук юридических точно так же, как сравнительная анатомия сделалась отдельной, самостоятельной областью в ряду наук естественных.

Путем сравнительного изучения законодательства открылись многие заимствования одного народа у другого, влияние одного племени на другое, а также обнаружилось племенное родство между некоторыми племенами, или же это родство, казавшееся только вероятным прежде, получило теперь, через слияние юридических понятий и юридического быта, новое доказательство и подтверждение. Внимательное изучение обычного права, которое у всех народов предшествует письменному законодательству, и в котором всего яснее обнаруживаются характеристические особенности народного духа, привело к открытию таких аналогий, которые трудно было объяснить заимствованием, предполагающем по необходимости какие-нибудь столкновения, какую-нибудь, хотя бы посредственную, связь между племенами, где они замечены, но которых нельзя бьио также считать и за доказательство единства происхождения, не подтверждавшегося никакими другими указаниями, напротив, казавшегося невозможным по всем другим соображениям. Так Гизо представил любопытное сближение между обычным правом древних германцев, как оно известно нам по описанию Тацита, и обычаем, сохранившимся до последнего времени у некоторых краснокожих племен Северной Америки. Он показал, что относительно некоторых пунктов и германцы и североамериканские дикари смотрели совершенно одинаково. Пользуясь поданным примером, можно в настоящее время представить любопытную параллель между постановлениями обычного права тех же германцев, но уже перешедшего в письменное законодательство, между постановлениями так называемых leges barbarorum и постановлениями обычного права некоторых из племен нашего Кавказа, еще сохранившимся в наше время. Внешнее заимствование здесь так же трудно предположить, как и между германцами и ирокезами *.

[* Тас. Germ. С. 20: Sororum filits idem apud avunculum, qui apud patrem, honor; quidam sanctiorem arctioremque hunc nexum sanguinis arbitrantur. Нечто подобное у кельтов (смотри сагу о Беловезе и Сиговезе у Ливия 5,84). Подобные же отношения у некоторых племен внутренней Африки (Livingstone`s: «Missions-Reisen und Forschungen in Sud-Africa», Kap. 22 и 30. Barths: «Reisen und Entdeckungen in Nord- und Central Africa». Band I, S. 153 der kleineren Ausgabe). Нечто подобное в древнем Лациуме (Festus. v. Avunculus: «Sive avunculus appellatur, quod avi locum obtineat et proximitate tueatur sororis filium»), H. Kunssberg: «Wanderungen in das Germanische Alterhum». S. 31. Ber. 1861.]

Невольно является мысль, что развитие и определение юридических понятий у различных народов следует общим законам; что, развиваясь самостоятельно и независимо один от другого, народы, стоящие на одинаковой ступени исторического развития и поставленные под довольно сходные внешние условия, вырабатывают сходные формы быта, приходят к одинаковым понятиям, определяют одинаковым образом свои общественные и гражданские отношения.

При таком убеждении изучение юридического быта одного племени может много помочь изучению того же быта у народа совершенно иного происхождения и не находившегося притом ни в какой непосредственной связи с первым. Может случиться, что в то время, когда один народ еще сохранил в настоящем своем состоянии известные формы юридических и общественных отношений, для другого эти формы пережиты уже в отдаленном прошедшем, давно уже уступили место другим, более высшим ступеням гражданского развития, забылись до того, что о них сохранились только самые темные намеки, по которым одним невозможно составить о них сколько-нибудь ясное понятие. Так, изучение древнейших судеб еврейского народа много содействовало к пониманию так называемого патриархального быта, через который должны были перейти и на котором более или менее долгое время должны были останавливаться все другие исторические народы, затерявшие большею частью самую память об этом древнейшем своем состоянии, или сохранившие о нем только самое смутное воспоминание. Довольно долгое время только книги ветхозаветной истории могли дать историку некоторое понятие об этом древнейшем периоде человеческого развития. В настоящее время они далеко не служат единственным источником. Изучение быта современных нам племен, стоящих на самых разнообразных ступенях образованности, начиная от самого грубого, дикого состояния до самой высшей цивилизации, какой до сих пор достигало человечество, дало возможность ближайшего знакомства с первоначальными и посредствующими формами быта, дало возможность судить о них не по одним, всегда не совсем удовлетворительным и не всегда достаточно полным, письменным известиям, а на основании непосредственного наблюдения. Совершенно неожиданно увеличивалось количество исторического материала, добывавшегося, правда, не историками, но тем не менее для них необычайно ценного. Открывалась возможность яснейшего понимания тех явлений, смысл которых оставался до тех пор неясен, несмотря на настойчивые усилия исторических исследователей, на их тщательную разработку собственно исторического материала или того, что мы привыкли прежде называть этим именем. Известно, что знакомство с современным ему бытом дитмарсенских крестьян навело Нибура на объяснение аграрных законов древнего мира, и выяснило ему смысл продолжительной и упорной борьбы за владение общественным полем, которая волновала римскую республику. Исследования над древнейшим бытом славян восточных и над остатками его, даже в настоящее время, могут во многом помочь русскому историку в объяснении некоторых явлений той же римской истории; но еще более плодотворно может оказаться приложение их к уяснению первоначальной истории народов германского происхождения.

Столько же, если еще не больше, как юридические науки, оказала или может оказать прямых услуг истории лингвистика, сравнительное языкознание. С одной стороны она перерабатывает для своих специальных целей материал собственно исторический, с другой она проникает своими исследованиями в ту область, куда не может идти самый смелый из исторических исследователей - в темную, таинственную область древнейшей эпохи человечества и отдельных его отраслей, в эпоху, предшествовавшую началу исторической жизни, хотя и имевшую сильное влияние на ход и направление этой жизни, одним словом, в ту эпоху, которую мы обозначаем теперь именем доисторической. Если уже переработка исторического материала филологами и лингвистами имеет такую важность для историка, то в отношении древнейших, доисторических эпох, он находится в полной зависимости от успехов сравнительного языкознания, и ему остается только пользоваться результатами, добытыми на чужой для него почве, приемами ему неизвестными и недоступными. Успехи сравнительного языкознания раздвигают пределы исторической науки, приобретают для нее новую, огромную область, о завоевании которой историческая наука не смела мечтать несколько десятков лет тому назад *.

[* Die Geschichte ist lang und alt, aber die Vorgeschichte ist noch langer. Martius.]

Язык, на какой бы низкой ступени развития он ни стоял, является однако же результатом продолжительного процесса в человеческом сознании, и в то же время драгоценным, достоверным историческим материалом. В языке, какой бы он ни был, открывается целый мир религиозных и общественных понятий; в нем же хранятся указания на то, что пережил, перечувствовал и передумал народ, им говорящий, в ту отдаленную эпоху, когда совершалось обособление племен и, вследствие этого, обособление языков. Каждый народ является в истории уже с более или менее готовым орудием для выражения своих чувств и понятий, и прежде, чем у него явится первый собственно-исторический документ, первое предание о своем происхождении, первая сага или миф, не говоря уже о письменных памятниках, он завершил известный период своей исторической жизни; и единственным историческим памятником этого первоначального периода является язык этого народа. Для истории язык, как материал исследования, и сравнительное языкознание, как наука, являются почти тем же самым, чем для наук естественно-исторических мир остатков растительного и животного царств, хранящий в древнейших геологических формациях, и палеонтология, исключительно занимающаяся исследованием этих древнейших остатков органической жизни, часто не имеющих ничего общего с современной флорой и фауной.

Эта мысль о возможности для лингвистики оказать истории ту же услугу и помощь, какую оказывает палеонтология естественным наукам, уже не раз была высказана. Она выразилась в названии одного из новейших сочинений по сравнительному языкознанию, именно в заглавии труда Адольфа Пикте: «Les origines indo-europeennes ou les Aryas primitifs. Essai de paleontologie linguistique», первая часть которого вышла в 1859 г. В этом начале обширного труда автор, идя от всеми уже признанного единства происхождения народов индоевропейской расы, старается сделать первый опыт того, чтобы по древнейшим памятникам древнейших из исторических народов этого племени определить их первоначальную родину, хронологическую последовательность их обособления и отделения от общего корня, вскрыть круг первоначально общих им всем понятий и наконец указать на древнейшие отношения к людям иных рас в ту отдаленную эпоху,о которой историческая наука, предоставленная самой себе и ограниченная разработкой собственно-исторического материала не может представит никаких, хотя бы и гадательных соображений. Как на один из любопытных примеров тех выводов , которыми может воспользоваться история, укажу на замечания Пикте о древнейшем значении слова варвар. Этим словом, перешедшим в новые языки из греческого, обозначали древние греки все племена неэллинского происхождения и неэллинской речи (barbare loquentes). Но это слово не составляет исключительной принадлежности языка греческого. В формах barbara, barvara, varbara и varvara оно встречается в санскритских памятниках индийской письменности и притом в памятниках, относящихся к древнейшей эпохе, в законах Ману и Магабгарате. У индусов это слово не только обозначает варвара в древне-греческом смысле, но и человека, отличающегося особенным характером волос, похожих скорее на шерсть, чем на волосы. Первое предположение было, что древнейшими соседями первоначальных ариев, предков индо-европейского племени, были племена негритянские; но исследования Лассена доказали, что негритянское племя не могло быть в древнейшем соседстве с первобытными ариями. Рядом соображений Ад. Пикте старается доказать, что слово varvara в первоначальном значении служило к обозначению племен финно-татарского происхождения, которые граничили с севера, и семитов, граничивших с запада с древнейшей родиной арийского племени. Не менее интересны исследования Пикте о значении имени, которым обозначались греки в иероглифических и клинообразных надписях и которое встречается также в индийских письменных памятниках (Iunan - в егип. пам., Iima - в клинообр. надп.. Iavanas - в санскр., Iaove, Icove - у греков-ионийцев, Iavan - у евреев). Чтобы определить первоначальную родину арийцев, место, к которому относятся их древнейшие воспоминания, где они жили еще общей жизнью и где началось первое обособление отдельных племен индо-европейской расы, Пикте употребляет новый, своеобразный прием. Следя в языках индо-европейских за первоначальным значением и изменением общих всем этим языкам слов, обозначающих предметы внешней, физической природы, предметы растительного и животного царства, он думает воссоздать по этим остаткам древнейшее воззрение этого племени на окружающую его природу и, главное, составить возможно полный список тех предметов растительного и животного царства, о которых в языке сохранилось древнейшее, общее всем народам этого племени, воспоминание. Если бы удалось это, легко бы уже было указать на страну, бывшую древнейшей и общей родиной всех народов индо-европейского племени; это было бы уже делом физической географии, потому что страна, в которой нашлись бы все те физические условия, о которых сохранились в языке всех народов этого племени древнейшие воспоминания, и была бы этой отыскиваемой общей родиной ариев. Разумеется, вскрыть под позднейшими, так сказать, наносными слоями слов и понятий эту древнейшую, общую всем основу - труд слишком громадный, превышающий силы одного человека, и сочинение Пикте остановилось пока еще на первом томе, заключающем общие соображения автора, оправдание его метода и только часть собираемого им материала. Даже о возможности выполнения задачи во всей ее полноте мы можем судить пока еще только гадательно; но мысль высказана и даже теперь уже приобретены некоторые результаты, довольно достоверные и во всяком случае далеко небезполезные для науки. Прием, употребляемый Пикте, сближает лингвистические исследования с исследованиями наук собственно естественных, и окончательное решение вопроса, если бы совершены были все предварительные исследования в области сравнительного языкознания, зависело бы от показаний физической географии, географии растений и животных.

Таково было участие сравнительного изучения права и сравнительного языкознания в возбуждении и решении чисто исторических вопросов. Можно бы долго остановиться на подобном же участии со стороны исследований в области религиозных верований, истории литературы и истории искусства. Даже скромные, мелочные, по-видимому чисто археологические исследования принесли свою долю в общую складчину, если можно так выразиться. Саксонский антикварий и этнограф Клемм, исследуя специально историю древнейшего оружия и орудий, дошел наглядно до убеждения, что и тут, в выборе и употреблении тех или других материалов для приготовления орудий, в придании им той или другой формы, человек следовал известным общим законам, одинаковым и для дикаря лесов Германии и Скандинавии, и для дикаря Америки и Африки. В его богатом этнографическом собрании, находящемся в Дрездене, древнейшие оружия и орудия расположены не по местностям и племенам, которым они принадлежали, а в хронологической последовательности их изобретения и усовершенствования, начиная от камня, заостренного или округленного самой природой, и употребленного человеком как первый топор или молот, до более совершенных орудий из железа и стали. Боевая секира древнего мексиканца или островитянина Тихого океана лежит рядом с топором, вырытым из тех могил, рассеянных по Германии, которым немецкое простонародие дало загадочное название Hunengraber, Hunensteine, и часто самый привычный глаз не вдруг отличит их одну от другого.

Развиваясь совершенно самостоятельно и независимо одна от другой, преследуя каждая свои частные, специальные цели, все науки, имеющие предметом человека и его деятельность, своими результатами невольно приходят в соприкосновение одна с другой, доходят до выводов, близких между собой, до вопросов, равно интересных для всех их, с одинаковой настойчивостью требующих себе разрешения. Соединенные усилия этих наук, бывшие следствием не заранее задуманного плана, преднамеренной мысли, общей им всем, а естественного хода в развитии каждой из них, выяснили уже многое. Благодаря им открылось, что право, язык, верования, искусство не суть произведения каких-нибудь случайных причин, что в их развитии существуют известные, неизбежные законы, открылось много общего в развитии народов, по-видимому совершенно различных, не входящих никогда на памяти истории в близкие сношения между собой, которыми могло бы объясниться это общее, как заимствование. Аналогия, сходство, иногда доходившие до полного тождества, обнаружились там, где всего менее можно было их подозревать. Но вместе с этим общим выяснилось и частное отличие, племенные и народные особенности. Человечество открылось сознанию не только как безразличная масса, развивающаяся всюду и всегда одинаково: в нем выяснились, напротив, частные, можно сказать, почти индивидуальные особенности, более или менее резко отличающие одно племя от другого. Разнообразные и разносторонние исследования показали, что человечество распадается на отдельные группы, отличающиеся одна от другой не одними внешними признаками, которые, разумеется, прежде всего и уже издавна бросались в глаза каждому, но и некоторыми особенностями в своей нравственной, духовной природе, особенностями характера, склада ума.

При помощи исследований, направленных с разных сторон на изучение человеческой природы, племена, делавшиеся их предметом, оказывались в более или менее близкой связи одно с другим, сами собой группировались по внутреннему сходству своей природы. Одним словом, в то же время, как замечалось взаимное сходство, аналогия, еще резче, быть может, выступили наружу не только особенности, отличающие одну группу человеческих племен от других, но и характеристические особенности отдельных племен, принадлежащих к одной и той же большой группе. Многих вопросов не могли решить, хотя бы и соединенными, дружными усилиями, названные мною науки. Они обнаружили только, с одной стороны, замечательную устойчивость племенного характера, несмотря на исторические судьбы этого племени, хотя, с другой стороны, они же доказали, что эта устойчивость далека от неподвижности, что изменение внешних условий, столкновения с другими народами, знакомство с чуждыми верованиями и с чуждой цивилизацией имеют сильное влияние на видоизменение племенного характера. Как далеко идет эта изменяемость или как крепка эта устойчивость, другими словами, представляют ли племенные группы особенные постоянные типы, доступные изменению лишь в известных пределах, или самое разнообразие их есть следствие более или менее случайных условий, временное следствие известных обстоятельств и несущественно само по себе; говоря еще яснее, вопрос о том, составляют ли эти разнообразные группы только части единого по природе и призванию человечества, или же каждая из них составляет особое целое, не менее отличное от других групп, как отличны один от другого виды животного царства - эти вопросы, неразрешимые ни для истории, ни для других наук, с нею соприкосновенных, могли быть решены только естествоведением, хотя их разрешение было делом первой важности для истории, хотя самое значение истории, как науки, до некоторой степени завиело от этого.

Действительно, первые попытки научной классификации рода человеческого по группам принадлежат естественной истории. Первый опыт распределения рода человеческого на отдельные группы научным образом принадлежит известному гёттингенс