Велесова Слобода - Анатолий Иванов | Тайна двух начал

Вопрос короткий, простой и отнюдь не ставший банальным от частого повторения миллионами людей на протяжении многих тысячелетий. Ответы на него разнообразны, как правило, длинны, запутаны и, по-видимому, все же неудовлетворительны, потому что вопрос задается снова и снова. Чаще всего дело сводится к идеалу, который должен осветить жизнь человека, наполнить ее глубоким смыслом и, в то же время, как удешевить – настолько незначительной она начинает казаться по сравнению с величием идеала. Почва для жертвоприношения подготовлена – и вот жизнь отдается, и даже с радостью, за какое-нибудь благородное дело – за торжество истины, за свободу народа, за освобождение трудящихся. Но все эти смыслы жизни оказываются на поверку как бы лежащими вне жизни, они жестоко расточительны, жизнь отдельной личности становится для них бесконечно малой величиной. Но юноша, погибший в семнадцать лет – что обретет он?

У атеистов – ничего. У христиан – бессмертие души, вечно блаженствующей в раю.

Как будто во втором случае мы имеем достаточную компенсацию за потерянное. Но так ли оно на самом деле? В чем состоит это райское блаженство? Превосходит ли оно то, что мы можем иметь в земной жизни, или является лишь его бледной тенью?

Стремясь узнать это, мы с трепетом раскрываем книги Священного Писания. Мы ищем в них исчерпывающего и убедительного ответа на все мучающие нас вопросы. И тут начинаются дивные вещи.

Одним кажется, что ответ найден. Другим кажется то же самое, но их ответ не сходится с ответом первых. Начинается спор, порой переходящий в смертельную вражду. Третьим вообще ничего не кажется – для них истина не здесь.

Откуда такое обилие кривотолков? Почему столь противоречивы и неясны книги, считающиеся боговдохновенными?

Пытались выяснить и это. Кое-что, действительно, выяснили, но одновременно к выдумкам прошлых веков добавили массу самой современной чуши.

История происхождения христианства не может быть предметом «беспристрастного и объективного исследования». Все обращающиеся к этой теме движимы либо любовью, либо ненавистью. Слишком дорого для сотен миллионов людей то, к чему они прикасаются. Хватать грязными лапами чужие святыни – занятие не из достойных. А то, что сам почитаешь святым, – не очень-то станешь анализировать.

Я тоже буду предвзят. Таково неизбежное следствие моей веры, не совпадающей с христианской. Я не хочу ни противопоставлять ее христианству, ни подделывать ее под христианство. Я только постараюсь изложить ее как можно ясней и откровенней. Грядущих же поносителей хочу заранее успокоить: при пересчете букв моего имени на цифры, числа 666 в сумме не получается.

Иисуса Христа распяли. Фарисеям не хотелось, чтобы он продолжал смущать народ своей проповедью. Но самое большее, что они могли сделать – это убить проповедника. Однако содеянное ими представляется не столь уж страшным по сравнению с той целью, которую поставили перед собой некоторые люди (если только их можно назвать людьми) два тысячелетия спустя. Фарисеям нужно было только, чтобы Иисус больше не существовал; их достойным наследникам в новое и новейшее время потребовалось большее – чтобы Иисус вообще никогда не существовал.

Сия мерзопакостная теорийка, как и множество других гадостей, обязана своим зарождением так называемой «эпохе просвещения».

В начале XVIII века кружок пресыщенных материальной и духовной пищей аристократов, группировавшихся вокруг Болингброка, обсуждал «в частном порядке» возможность, что Иисуса никогда не существовало. Даже родоначальник «окаянных вольтерьянцев» был этим весьма шокирован[1].

Французская революция, именуемая «великой», породила наряду с гильотиной и первые печатные труды основателей школы, получившей название «мифологической». Эту неблаговидную роль взяли на себя астроном и адвокат Шарль Дюпюи, жирондист и член Конвента, и врач Франсуа Вольней. В книге первого из них, «Происхождение всех культов» Иисус объявляется солнечным божеством. Астральным спекуляциям предавались и многие позднейшие мифологисты. На эту тему была в свое время написана остроумная пародия, в которой с совершенно серьезным видом доказывалось, что никакого Наполеона на самом деле никогда не существовало, а речь идет лишь об очередной вариации «солнечного мифа».

Эстафету французских ниспровергателей подхватил осмеянный Марксом и Энгельсом Бруно Бауэр, а ближе к нашему веку на небосклоне мифологической школы воссияли звезды англичан Джона Робертсона и Уильяма Смита, француза Поля Кушу, поляка Андрея Немоевского, и, наконец, немецкого профессора философии Артура Древса.

Один современный автор отметил весьма характерную особенность: «Представители «мифологизма» были от исторической науки, как правило, весьма далеки. Их отрицание явилось не как результат объективных исследований, а как попытка использовать научную форму для подтверждения своей тенденциозной и фантастической гипотезы»[2].

Джон Робертсон был экономистом и литературоведом, Уильям Смит – математиком, Кушу – домашним врачом Анатоля Франса, Немоевский – журналистом. «Ни один историк древности с мировым именем... не разделял «мифологической теории»[3]. Ее отвергли Э.Мейер, Ю.Велльгаузен, А.Тойнби и даже сильно склонявшийся к ней Джеймс Фрэзер. В результате на Западе она оказалась полностью дискредитированной, и единственным «заповедником» ее остались работы советских историков и антирелигиозных пропагандистов»[4].

Одним из главных аргументов мифологистов является так называемое «молчание века», то есть доказываемое всеми правдами и неправдами отсутствие, якобы, сведений об Иисусе и христианстве в нехристианских источниках первого века нашей эры. С.И.Ковалев категорически заявляет во вступительной статье к книге А.Робертсона «Происхождение христианства»: «Ни одно нехристианское свидетельство об Иисусе не выдерживает исторической критики», и грозно вопрошает своих оппонентов: «Почему молчат о Христе и христианах современники первоначального христианства: Сенека, Плиний Старший, Ювенал, Марциал, Филон Александрийский, Юст из Тивериады, Дион Хрисостом. Чем объясняется этот странный заговор молчания?»[5]

Объясняется это, во-первых, тем, что в I веке нашей эры средства массовой информации еще не были так развиты, как в ХХ веке, и известия о каком-либо событии не облетали сразу же весь земной шар, хотя бы это учитывали люди, именующие себя историками. Во-вторых, христианство шло из низов, духовная жизнь которых была совершенно безразличны тоненькой прослойке образованных верхов рабовладельческой аристократии. В какой-то степени это признает и сам Ковалев, отвечая на собственный же вопрос: «Молчание о христианстве всех нехристианских писателей I века может означать только одно: христианство этого периода было настолько незначительным явлением и настолько мало еще отделилось от иудейства, что иудейские и греко-римские авторы о нем ничего не знали, а если что-нибудь и слышали, то не считали заслуживающим какого-либо внимания»[6]. В-третьих, нужно помнить о том, насколько неполно наше знание античных источников. Так, например, из 142 книг Тита Ливия сохранилось только 35; из 40 книг Диодора Сицилийского – 10; из 20 книг «Археологии» Дионисия Галикарнасского – 9. История Николая Дамасского дошла до нас в отрывках; совсем не сохранились истории Помпея Трога, Страбона, Юста Тивериадского, арамейский вариант «Иудейской войны» Иосифа Флавия; даже «Анналы» Тацита дошли до нас не полностью. Так что, убивая неосведомленного читателя длинным перечнем имен, следовало бы хоть оговаривать, что Марциал и Дион Хрисостом не были историками, а от Юста Тивериадского не сохранилось ни одного произведения. Что же касается Филона Александрийского, то он умер около 49 года. К моменту его смерти в Египте христиан еще не было... Естественно, что он ничего не пишет об Иисусе, как, впрочем, и о многих других иудейских проповедниках[7].

Теперь перейдем к тем случаям, когда «молчание века» все-таки прорывается, и к безуспешным попыткам мифологистов заткнуть рот веку.

Первое упоминание о Христе мы встречаем в «Жизнеописании двенадцати цезарей» Светония, где об императоре Клавдии рассказывается, что «иудеев, которые, по подстрекательству Хреста (impulsore Chresto) заводили непрестанные смуты, он изгнал из Рима». Произошло это, очевидно, в 49 году. Светоний же сообщает, что при Нероне «были подвергнуты казни христиане, люди нового и зловредного суеверия».

И вот начинается спор: тождественны ли Хрест и Христос. Ковалев утверждает, что нет, и ссылается на авторитет А.Б.Рановича, по свидетельству которого «имя Хрест было довольно обычным и часто встречается в надписях»[8]. К.Каутский даже нафантазировал этому Хресту биографические подробности, почему-то сочтя его не иудеем от рождения, а греком, обратившимся в иудейство[9]. По Ковалеву невозможно допустить, чтобы через 10—15 лет после его (Иисуса – А.И.) смерти христиан в Риме оказалось так много, что они волновались и правительству пришлось прибегнуть к их высылке[10]. Мы еще не раз встретимся с образцами подобной же блестящей логики, построенной по типу: «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Ковалев явно передергивает: речь идет о высылке иудеев, а не христиан, а иудеев в Риме было действительно много, и правительство, если ему нужен был предлог для репрессий против них, вполне могло воспользоваться конфликтом внутри римской иудейской общины, связанным с появлением первых проповедников христианства.

Что же касается различий в написании, то произношение и написание «хрестиане» было довольно частым[11], причем по совершенно противоположным причинам. В «Энциклопедии протестантской теологии» говорится: «Название (христиане – А.И.), по-видимому, нехристианского происхождения... Название christiani возникло в Риме во времена Нерона (Светоний, Тацит); тут впервые в языческой литературе упоминается Христос (Christus)(Chrestus) – по старому чтению; из этих мест следует, что народ их так звал в 64 году и притом в смысле враждебном, т.к. Chrestus было самым обычным именем, даваемым рабам[12].

Как видим, тезис Рановича оборачивается против него же самого.

Тот же самый каламбур в совершенно иных целях использовали сами христиане, подчеркивая смысловой оттенок слова. Например, Христос называется Хрестом (т.е. «полезным») в гностическом апокрифе Иоанна[13]. Играет словами и апологет Юстин: «Нас обвиняют в том, что мы христиане: но несправедливо ненавидеть доброе (chreston)». Основой могла служить цитата из Евангелия: известные слова «ибо иго мое благо»[14].

Причиной еще более жарких битв послужил отрывок из «Анналов» Тацита, в котором описывалось, как после пожара Рима в 64 году разнесся в народе слух о поджоге по приказанию Нерона. Чтобы уничтожить этот слух, Нерон подставил виновных и применил самые изысканные наказания к ненавистным за их мерзости людям, которых чернь называла христианами. Виновник этого имени Христос был в правление Тиберия казнен прокуратором Понтием Пилатом, и подавленное на первое время пагубное суеверие вырвалось снова наружу и распространилось не только по Иудее, где это зло получило начало, но и по Риму, куда стекаются со всех сторон и где совершаются все гнусности и бесстыдства. Таким образом, сначала были схвачены те, которые признавались, а затем, по их указанию, огромное множество (multitudo) других, которые были уличены не столько в поджоге, сколько в ненависти к человеческому роду.

И вот начинается дискредитация источника. Для Ковалева «совершенно невероятно, чтобы слово «христиане» уже в 64 году стало широко распространенным названием». Опять аргумент из серии «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Далее, там же читаем: «Слово «христос» – не имя собственное, а нарицательное «помазанник», «мессия», и Тацит, прекрасно владевший греческим языком, не мог этого не знать». Здесь явная передержка: Тацит говорит о происхождении названия, а не об имени основателя, к тому же слово Христос, будучи переводом сугубо еврейского термина «машиах» (мессия), в неиудейской среде воспринималось как раз как собственное имя. Ковалеву непонятно также, почему Тацит называет имя рядового римского чиновника Понтия Пилата, как-будто это единственный прокуратор, упоминаемый у Тацита. И, наконец, «колоссальным преувеличением является выражение «огромное множество». Нельзя поверить, чтобы в Риме в 64 году христиан было «огромное множество». А никто и не заставляет Ковалева верить в это. Надо лишь правильно понимать смысл сказанного. Ведь пресловутое «огромное множество» было схвачено по указанию «признавшихся», а люди под пыткой вполне могут назвать огромное множество кого угодно, как в ежовские времена обнаруживали огромное множество шпионов самых фантастических мастей, вплоть до венесуэльских и парагвайских.

Сам Ковалев со скрежетом зубовным вынужден признать: «Общий характер отрывка Тацита – контекст, язык, отрицательное отношение к христианам – говорит в пользу его подлинности»[15]. Но чтобы хоть как-нибудь умалить его значение, Ковалев выдвигает версию, будто Тацит «написал его, будучи уже знаком с мифом о Христе, который к тому времени, когда Тацит создавал свою «Летопись» (около 115—117 гг.), в основных чертах, вероятно, уже складывался. Таким образом, Тацит, освещая события 64 года с точки зрения христиан начала II века, допустил грубый анахронизм»[16].

Атаки на Тацита удачно отбивает английский марксист Арчибальд Робертсон. Он пишет: «Некоторые сторонники теории мифа пытаются избавиться от этого свидетельства и вновь вытаскивают теорию, выдвинутую одним чудаком в XIX веке, что «Анналы» Тацита – подделка, принадлежащая флорентийскому ученому XV века Поджо Браччоли. От этой теории не осталось камня на камне после того, как были найдены монеты и надписи, подтверждающие факты, известные прежде только из «Анналов». Другие сторонники теории мифа признают, что «Анналы» в своей основной части являются подлинными, но рассказ о гонениях на христиан при Нероне считают христианской интерполяцией. Но трудно понять, для чего могло понадобиться какому-либо христианину вписывать этот резко враждебный христианству текст. Оно названо здесь «пагубным суеверием», а последователи его «виновными людьми», заслуживающими «крайних наказаний» за свои «гнусности» и за «ненависть к человеческому роду». Это взгляды не христианина, который делает интерполяцию, а консервативного римского сенатора. Некоторые же, считающие этот абзац подлинным, утверждают, что Тацит просто повторяет то, что он слышал от христиан – либо будучи в Риме, либо в бытность свою проконсулом в Азии в 114 году. Но зачем Тациту полагаться на свидетельство христиан? Он родился при Нероне, начал свою деятельность при Веспасиане и занимал высокие посты при Домициане и Траяне. Он имел обширные возможности в последней четверти I века ознакомиться с официальной точкой зрения на происхождение христианства, не обращаясь за сведениями к приверженцам этого движения, которое в его глазах было преступным и подрывным. Высказанное им в «Анналах» суждение основано на таких именно сведениях, какие он мог получить от своих коллег по консульству и сенату»[17].

Существует, наконец, написанное в 111—112 гг. письмо Плиния Младшего, управляющего тогда Понтом и Византией, императору Траяну. Ковалев считает явной интерполяцией конец письма, где даны «значительно преувеличенные сведения» о распространении христианства в Вифании: «Множество людей всякого возраста, всякого звания и обоих полов идут, и будут идти на гибель. Зараза этого суеверия проникла не только по городам, но и по деревням и поместьям». Ковалев опять никак не может поверить, чтобы в начале II в. там было «множество» христиан, не только «всякого возраста и обоих полов», но даже «всякого звания» («Этого не может быть...»). Еще более странным кажется ему утверждение, что «зараза» христианства охватила не только города, но и деревни и поместья. «Мы хорошо знаем, что христианство было городской религией по преимуществу и что в деревню оно проникло относительно поздно; недаром на языке христиан слово «paganus» («деревенский житель») стало обозначать язычника»[18].

Но Ковалев, по крайней мере, в отличие от Виппера, хотя и считает конец письма подделанным, оговаривает: «Этого нельзя утверждать так категорически о большей части его». Ковалев проявляет великодушие, потому что письмо не кажется ему таким уж опасным – ведь в нем нет «никаких данных об историческом существовании Иисуса Назарея». Другие не столь покладисты: наиболее рьяные сторонники теории мифа отказываются признавать не только весь Новый Завет, но и «Анналы» Тацита, и упоминание о христианах у Светония, и письмо Плиния Траяну, и заявляют, что это все подделки.

«Подобные методы, – со справедливым раздражением замечает А.Робертсон, – представляют собой карикатуру на рационализм. Жаль только, что они используются для обоснования теории, которая... содержит важные элементы истины»[19].

Неясно, какую теорию имеет в вицу А.Робертсон и что за «элементы истины» он в ней нашел, но фальсификаторы истории обвиняют в фальсификации других с единственной целью доказать тезис, не содержащий ни грамма истины: «в I веке христианства еще не было»[20].

Нехристианские источники имеют тем большее значение, чем ближе их авторы к Палестине. Из них наиболее важен Иосиф Флавий. Но в его сочинениях содержится всего два упоминания об Иисусе, одно из которых – грубейшая подделка. Иисус в нем характеризуется как «человек мудрый, если его вообще можно назвать человеком. Он совершил изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину». Далее говорится, что именно он и был Христос, что он восстал из мертвых на третий день, «как возвестили о нем и многих других его чудесах пророки». Всему этому славословию противоречит свидетельство Оригена, который в III в. писал об Иосифе, что тот «не верит в Иисуса как в Христа», и другое место из самого Иосифа, где сообщается о том, что в 62 году еврейский первосвященник Ананий казнил «Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом». Употребленный здесь термин «legomenau», «так называемый» Христос, призван как раз выразить сомнение Иосифа в том, что Иисус в действительности является Христом[21], в полном соответствии с указанием Оригена. Мифологисты отмахиваются от Иосифа простым, как мычание, силлогизмом; раз в первом случае вставка, значит и во втором тоже. Проблемы нет. А проблема есть. При большем уме и большей научной добросовестности на нее нельзя не обратить внимания, что и сделал М.М.Кубланов. Дело в том, что явная интерполяция, относящаяся в III—IV в. кончается словами: «И до нынешнего дня существует еще секта христиан, которые от него получили свое имя». Христианство к тому времени давно уже перестало быть «сектой». И Кубланов высказывает предположение: «Быть может, эта заключительная фраза является осколком первоначального текста, в остальном фальсифицированного»[22]. Каков же был этот первоначальный текст?

В 1927 году немецкий ученый Берендс, изучая древнеславянский перевод «Иудейской войны» XI века пришел к выводу, что в основу перевода положен какой-то неизвестный вариант текста, а через несколько лет Р.Эйслер в двухтомной работе доказал, что славянский перевод сделан с исчезнувшего арамейского подлинника. Как известно, Иосиф Флавий в свое время написал два варианта: один предназначался для римлян, и в нем автор, естественно, старался замолчать или сгладить мессианские революционные движения. «Через книгу красной нитью проходит мысль, что освободительное движение против Рима было делом нескольких бандитов и что народ в целом был чужд воинствующему мессианизму»[23].

Но для иудеев Иосиф написал на арамейском языке другой вариант, где он ставил себе целью осветить те моменты, о которых он умалчивал в варианте греческом.

Текст древнеславянского перевода в отрывке, посвященном Иисусу, гласит: «И многы душа подвизахуся, мняще, яко тем свободятся колена июдеиска от римскых рук. Обычаи же ему бысть пред градом в Елеонстеи горе паче пребывати... И с «вокупивимся к нему слуг 150, а от людей множество, видяще силу его, яко, вся, елико хочещет, творит словом. И веляхут ему да, вшед в град, избьет воя римския и Пилата и цесарствует над сими. Но сеи небреже»[24].

В какой-то мере это перекликается с одним местом из Евангелия от Иоанна (VI, 15): «Иисус же, узнав, что хотят придти, нечаянно взять его и сделать царем, опять удалился на гору один», но в основном рассказ расходится с евангельской традицией и мог бы послужить подтверждением гипотезы Робертсона о первоначальном революционном и антиримском характере христианского движения[25], если бы в рассказе не содержалось явного намека на отрицательное отношение самого Иисуса к навязываемому ему со стороны способу действий. На том же материале было построено и ложное обвинение, возведенное на Иисуса, и изображение Иисуса в антихристианском памфлете Гиерокла (III в.) как вожака разбойничьей шайки из 90 человек[26].

Далее в древнеславянском переводе рассказывается, что Пилат в первый раз отпустил Иисуса, потому что он исцелил умирающую жену Пилата. 30 талантов получает не Иуда, а Пилат. О двойном аресте Иисуса в Евангелиях не говорится, но зато сведения об этом есть в старинном еврейском антихристианском памфлете Toldoth Jesu.

Так обстоит дело с одной из козырных карт мифологистов – «молчанием Иосифа». Перейдем к сообщениям Талмуда, которые, все по тому же Ковалеву, «лишены всякой исторической достоверности. Собственно, независимой от христианской традиции об Иисусе в Талмуде нет. То, что там говорится о нем является искажением евангельского мифа, вызванным раввинской полемикой с христианством»[27].

Так ли это? В своем известном сочинении, направленном против христиан, Цельс (конец II в.) приводит еврейскую легенду, порочащую мать Иисуса. Согласно этой легенде, Иисус родился в иудейской деревне от местной женщины, нищей пряхи. Уличенная в прелюбодеянии, она была выгнана своим мужем, плотником по ремеслу. Она родила от какого-то солдата по имени Пантера[28].

Откуда взялась эта Пантера? А. Боголюбов объясняет дело простой словесной путаницей: речь шла о сыне девы («партенос»), которую по невежеству превратили в Пантеру[29]. Но Пантера оказалась цепкой, и избавиться от нее пытались уже давно разными способами: одни говорили, что таково было прозвище Иакова, отца Иосифа и Клопаса, которое от отца перешло к сыновьям. Другие считали его за дедушку или прадедушку Марии, третьи даже производили Пантеру в отцы Марии и доказывали нееврейское происхождение этого отца[30]. Стараний, как видим, приложено много, но вопрос остается неясным. Налицо лишь один факт: Иисус в Талмуде именуется «Иошуа бен-Павдира» или «Яошуа бен-Стада», причем над происхождением этих имен бьются и гадают сами раввины. Между ними происходит такой разговор: «Бен-Стада есть бен-Пандира». Сказал рабби Хисда: «Стада – муж, Пандира – любовник». (Но ведь) то был Паппос бен-Иегуда? (Значит), Стада – его мать. Его мать Мария завивала волосы (megadela) женщин. Вот почему говорят в Пумпедите: «Она изменила (stathda) мужу»[31].

Цель всего этого бессвязного нагромождения прежняя – опорочить мать Иисуса. Раввинская версия ничуть не достовернее мифа о «непорочном зачатии», однако Лев Толстой почему-то счел нужным ухватиться за нее и объявить: «Была девица Мария. Девица эта забеременела неизвестно от кого. Обрученный с нею муж пожалел ее, и, скрывая ее срам, принял ее»[32].

Версия эта возникла, очевидно, уже при жизни Иисуса, на что и намекали ему фарисеи, говоря: «Мы не от любодеяния рождены»[33].

Но опять: с какой стати верить этим выдумкам? И в наши дни, например, враждебно настроенные к Сталину грузины утверждают, будто тот был осетином и фамилия его Джугоев, что значит «сын собаки»[34], или, в другом варианте, отец Сталина, пьяница-сапожник, не мог делать детей, и великий корифей всех наук обязан своим происхождением богатому грузинскому еврею по фамилии Режинашвили, который покровительствовал его матери.

Проходят тысячелетия, а приемы вражды остаются неизменными. Но коекакие интересные и важные вещи, не связанные с евангельской традицией, все же обнаруживаются. Например, имя отца – Паппос бен-Иегуда. Хоть Луази и считает невозможным, чтобы имена Иосифа и Марии были выдуманы традицией[35], однако как раз имя отца Иисуса могло быть намеренно заменено, потому что, согласно еврейской традиции, Мессия должен быть сыном Иосифа.

Кое-что новое мы узнаем и о матери Иисуса. Мы узнаем ее профессию и можем предположить, что неправильное понимание слова «eoaoela» породило никогда не существовавшую Марию Магдалину, с которой злые языки приписывали Иисусу роман. Увы! однажды ошибся и ангел смерти, точнее – его посланец, которому было сказано: «Иди принеси мне Марию, завивающую волосы женщин», а тот пошел и принес (по ошибке) Марию, ухаживающую за детьми (тоже megadela). Эта Мария-завивальщица была матерью «известной личности» (peloni – имярек, так обычно в Талмуде из цензурных соображений именуется Иисус)[36].

Мнение Талмуда о чудесах Иисуса: «Царапающего на теле рабби Элиэзер считал виновным, раввины невиновным. Сказал им рабби Элиэзер: «Но ведь бен-Стада только так и учился. «Ответ ему: «Неужели из-за одного глупца погубим всех умных?» Сказал рабби Элиэзер: «Ведь бен-Стада вывез магию из Египта в царапинах на теле». Ему ответ: «Тот был ненормальным, а случай с человеком ненормальным нельзя приводить в доказательство»[37]. Версия о том, будто Иисус научился в Египте магии, также воспроизводится у Цельса. Возможно, Иисус действительно побывал в Египте, хотя и не при тех обстоятельствах, как это расписано у Матфея[38]. И следы отношения к Иисусу как к ненормальному мы также можем найти в Евангелиях: «Ближние его пошли взять его; ибо говорили, что он вышел из себя»[39].

Деятельность упомянутого выше рабби Элиэзера бен-Гирканоса приходится на период 90—130 гг. Однажды уважаемый рабби сам попался в ереси. Рабби Акиба спросил его: «Может быть, кто-либо из минов сказал тебе что-нибудь минейское, и оно тебе понравилось?» (термин «мин» соответствует греческому «еретик»). Рабби Элиэзер признался: «Однажды я гулял по улице Сепории и встретил Якова из села Секаноин; он сказал минейское изречение от имени Иошуа бен-Пандира»[40]. О каком именно изречении шла речь, добавляет А.Робертсон: «В вашем законе написано: «не приноси заработанное блудницей в дом бога твоего». А можно использовать эти деньги на отхожее место для первосвященника?» Я не знал, что ответить ему. Тогда он сказал мне: «Вот чему учил меня Иисус Назаретянин: «Из заработанного блудницей собрала она это, и на плату блуднице они это и истратят: из нечистоты пришло и в нечистое место вернется»[41].

А.Робертсон считает, что в данном случае Талмуду можно верить, и обращает внимание на время, когда происходил приведенный разговор. Еще одна брешь в «молчании века».

Совсем иначе, нежели в евангельской традиции, излагаются в Талмуде обстоятельства смерти Иисуса. Местом казни назван не Иерусалим. «Так поступили с бен-Стада в Луде[42]: назначили к нему двух ученых и побили его камнями». «Бен-Стада в Луде повесили накануне пасхи». «Накануне пасхи повесили Иисуса. И за 40 дней был объявлен клич, что его должны побить камнями за то, что он занимался колдовством... Сказал Ула: «Допустим, он был бы бунтовщик. Тогда можно искать (повод для) защиты; но ведь он подстрекатель (к ереси), а Тора говорит: «Не жалей и не покрывай его». Иисус – другое дело, он был близок к царскому двору»[43]. Льготы бунтовщику сразу заставляют вспомнить о Варраве. Близость Иисуса к царскому двору также засвидетельствована в Евангелиях: сотник из Капернаума[44] и назван у Иоанна «царедворцем»[45]. Вопрос о месте казни остается столь же темным, как случай с Пантерой. Можно сделать предположение, что, опасаясь возмущения сторонников Иисуса, те, кто желал его погубить, отдали распоряжение тайно вывезти его в отдаленное место, где его не знали, и там прикончить. Но повторяю: это лишь предположение. Косвенным доказательством может служить известная искусственность евангельского описания казни Иисуса – здесь мифологисты поизощрялись вдоволь и не без успеха. Возможно, ученики, для которых осталось тайной, как именно погиб Иисус, домыслили себе обстоятельства его смерти.

И после всего этого Ковалев еще может заикаться об отсутствии в Талмуде традиции, независимой от христианства! Какая бесстыдная ложь!

Ковалев цепляется еще за кажущийся хронологический разнобой в Талмуде. Но он зря полагает, будто Талмуд относит время жизни Иисуса к царствованию Александра Янная (104—76 гг. до н.э.). В Талмуде действительно рассказывается о подвизавшемся в тот период рабби Иошуа бен-Пеахая и его взаимоотношениях с неким Иисусом, но оснований для отождествления последнего с бен-Пандира (бен-Стада) нет[46], хотя Джон Робертсон (не путайте с Арчибальдом!) их и смешивает, выдвигая такую гипотезу: «Секта могла создаться вокруг некоего Иисуса – сына Пандиры, о котором Талмуд сообщает, что он был повешен на дереве и побит камнями в Лидде накануне пасхи в царствование Александра Янная»[47]. Г.Штрак же вообще считает, что все, сообщаемое Талмудом о бен-Стаде первоначально относилось к совершенно иной личности, и только спустя два с половиной века было перенесено на Иисуса[48] – гипотеза тоже весьма сомнительная.

Так обращаются мифологисты с первоисточниками. Но дело не обходится, конечно, и без теоретических обоснований.

Главный ультрагиперкритик Виппер провозгласил: «Абстрактная идея, догмат о воплощении и страданиях Иисуса, появилась раньше представления о земной жизни Иисуса и его смерти на кресте»[49]. Процесс же «историзации божества Иисуса Христа» Виппер относит только ко II веку[50]. Делается это за счет различных махинаций с датировкой произведений Нового Завета, о чем еще будет подробно говориться.

Випперу вторит уже многократно помянутый недобрым словом Ковалев. Он тоже декларирует и тоже курсивом, дабы выражаемая мысль глубже врезалась в мозги читателя: «Исторически формирование христианства шло не от человека к богу, а, наоборот, от бога к человеку»[51].

В свое время на том же неблаговидном поприще подвизался у нас и П.Ф. Преображенский, который доказывал, что «Христос, как действенная историческая фигура, как некоторый центр чувствований и представлений людей определенной эпохи, мыслился всегда как мифологема или теологема, а не как историческая, в смысле своей допустимости для современного мышления личность»[52]. «Лик имеется, лица нет»[53] – с деланной удрученностью констатировал он и развивал замысловатую теорию, хитроумно выдумывая причины, якобы побудившие столь же хитроумных теологов «локализировать божественную эпифанию» именно в первой трети I века.[54]

Столп зарубежного мифологизма А.Древс прямо указывал, из какого именно материала творилась легенда: «Исайя вместе с Премудростями Соломона представил... основное ядро для выработки евангельского образа Иисуса и христианского учения о спасении. Но, кроме того, в развитии этого образа участвовал еще третий элемент – личность Иова»[55].

Итак, не человек, а всего-навсего литературный герой, вроде дон-Кихота. Литературному герою возводились храмы, литературному герою молились, за литературного героя шли на смерть. И не был даже тот герой созданием чьего-то могучего гения (слишком много чести гениям, таперича все решают массы), а всего лишь плодом коллективного народного творчества на протяжении двух веков.

Мифологисты не церемонились со своими противниками, отстаивавшими т.н. историческую теорию. Против последних применялась даже грязное оружие демагогических обвинений, равнозначных по тем временам доносу. «Изображая христианство в виде внезапно зажженного двумя сверхчеловеками светоча истина, – зловеще шипел Виппер, – эта теория высказывала пренебрежительный приговор в отношении широких масс народа»[56]. И это писалось в годы, когда и масс-то никаких не было, а был лишь один великий друг и учитель, которому все присяжные «массовики» прилежно воскуряли фимиам.

Доносы в дальнейшем немного пообесценились, но метод остался. И вот уже вместо Виппера обличает нечестивых Францев: «Главный порок буржуазной исторической науки состоит в том, что она всюду разыскивает «героев», оставляя в тени «толпу»[57]. И даже Свенцицкая не удержалась на своем, уже более высоком, уровне и оступилась в фразу: «Христианская религия, как и все значительные религиозные движения, создавалась постепенно, массами верующих»[58].

Но те же самые массы марксист А.Робертсон с успехом обращает против самих мифологистов, которые, будучи, по его словам, «исполнены буржуазного презрения к движениям масс», «преимущественно ограничивались каталогизированием сходных мест между рассказами о языческих богах и рассказами об Иисусе и обшаривали небеса, подыскивая астральные объяснения для тех и других; при этом они, однако, оставляли без ответа вопрос, почему народ, нуждавшийся в мистическом культе, стал утруждать себя созданием нового мифа, что было связано с большими неудобствами и опасностями, и не удовольствовался множеством уже имевшихся»[59].

А.Робертсон предполагает иную эволюцию – от менее чудесного к более чудесному, прослеживая которую «мы можем, воспользовавшись методом, аналогичным экстраполяции в математике, прийти к заключению, что отправным пунктом для этой эволюции послужило скорее существование человека, вокруг которого создавался мифический ореол, а не просто обыкновенный миф[60].

С А.Робертсоном солидарен Р.Жоли, по утверждению которого «именно тщательный, терпеливый и часто трудный анализ синоптических текстов в первую очередь убеждает нас, что Иисус, несомненно, существовал». Анализ этот у Жоли, как и у А.Робертсона, состоит в выявлении мест Евангелия, опровергающих божественность Иисуса[61].

Чтобы доказать противоположный ход развития, мифологистам приходится проделывать фантастические манипуляции с датировкой источников, разоблачаемые Свенцицкой: «Сторонники теории мифа основывались, как правило, только на данных Нового Завета, почти не принимая во внимание апокрифические евангелия. Так эти ученые говорят, что в наиболее ранних христианских сочинениях Иисус Христос рисуется агнцем, духом, богом, но не реальным человеком. Следовательно, авторы этих ранних произведений ничего о его жизни не знали. Но изучение апокрифических евангелий разрушает эту схему: эбиониты были, по всей вероятности, одной из самых древних христианских групп, а в их евангелиях, так же как и в Дидахе, Иисус – человек, а не бог, и даже не богочеловек[62].

Историческая школа тоже опирается не только на хронологию, но и на теоретические предпосылки, один из таких доводов приводит в своей книге «Учитель справедливости и Иисус Христос» Ж.Карминьяк. Сравнив идеологию христианства с идеологией кумранской общины, он делает следующий вывод: «Доктрина Христа отличалась от доктрины ессеев еще больше, чем от доктрины фарисеев; эта радикальная противоположность не может быть результатом стихийной эволюции какого-то «коллективного сознания»: она требует в своем начале сильной личности, которая мощно противодействовала бы обычным тенденциям своей среды: таким образом, историческая реальность Христа не только подтверждается, но и предполагается. Видеть в его личности и в его жизни продукт «мифа», значит исходить из наличия скрытой христианской тенденции, которая искала лишь способ оформления; но чем больше мы узнаем еврейскую среду того времени, тем в большей степени нам приходится признавать, что ее естественная ориентация вела ее к узости фарисеев или крайностям ессеев. В такой среде, если бы Христос не существовал, христианство никогда бы не возникло»[63].

А.Боголюбов считает отрицание существования Иисуса «самым опасным покушением против христианства, какое только было в истории»[64].

Столь высокая оценка усилий нескольких ученых мосек не совсем правильна и объясняется кое-какими ложными установками самого Боголюбова, о чем еще будет сказано. Речь идет не о самой опасной, а всего лишь о самой грязной и отвратительной попытке дискредитации христианства, притом попытке с негодными средствами, что уже начинает доходить до наиболее умных атеистов. «Иногда думают, – пишет А.Каждан, – что вершина атеизма состоит в том, чтобы отрицать историчность Христа. Это распространенное заблуждение»[65].

Откуда же взялось подобное заблуждение? Может быть, в нем повинны «классики»? Ничего подобного.

Кто-то посочувствовал нашим историкам, что для них, мол, обязательна датировка Апокалипсиса, предложенная Энгельсом. Не следует преувеличивать эту обязательность. Кое-какие высказывания классиков у наших историков днем с огнем не сыщешь: Например, следующее:

«Бауэр... хватил через край... Бауэру пришлось отнести возникновение новой религии на полсотни лет вперед, отбросить противоположные сообщения римских историков и вообще позволить себе большие вольности в изложении истории. По его мнению, христианство как таковое возникло только при Флавиях, а новозаветная литература – только при Адриане, Антонине и Марке Аврелии. Вследствие этого у Бауэра исчезает и всякая историческая почва для новозаветных сказаний об Иисусе и его учениках; по Бауэру, местом зарождения новой религии являются не Галилея и Иерусалим, а Александрия и Рим»[66].

Все не в бровь, а в глаз. Пронзает вплоть до наших Випперов и Ковалевых. Так как же получилось, что у нас Энгельса подменили Б.Бауэром? опечаточка, вроде той, когда в тезисах к 100-летию Ленина последнему приписали цитату из О.Бауэра? Везет Бауэрам!

Правда, в последнее время появились обнадеживающие признаки. Вышла работа И.Свенцицкой. М.Кубланов пока еще осторожно, со ссылкой на «мнение некоторых исследователей» покритиковал мифологиста Кушу, который... «сгустил краски, заявив, что в мифе о Христе истории не удается уловить никакого исторического зерна»[67], и, наконец, А.Каждан признал открыто: «Трудно отрицать, что в Палестине действительно мог жить человек, который носил имя Иисуса и который выдавал себя за Мессию, Христа»[68].

Закончить этот раздел я бы хотел прекрасными словами Р.Жоли, которые могли бы послужить надгробной эпитафией «мифологической школе»: «Ясно одно: настоящий миф во всем этом деле – не Иисус, а миф об Иисусе»[69].

Собственно, здесь речь пойдет не обо всем Новом Завете, а только об основной и самой существенной части его – Евангелиях. О Павле и его посланиях будет особый разговор.

Первое упоминание о Евангелиях мы встречаем у Папия, жившего в Гиерополе в Малой Азии в начале II века, точнее не у него самого, а в цитатах из его утраченной работы, приводимых церковным историком Евсевием. Папий сообщает, что Марк, ученик Петра, но не Иисуса, с точностью записал, хотя и не держался порядка слов, все, что Петр помнил об изречениях и деяниях Иисуса. Петр же излагал учение с целью удовлетворить нужды слушателей, а не с тем, чтобы передать беседы Иисуса по порядку. Матфей же записал беседы Иисуса на еврейском языке, а переводили их на греческий кто как мог. Собственно, язык был не еврейский, а арамейский – еврейский язык исчез из быта еще с III века до н.э[70]. Фарисеи использовали это обстоятельство как аргумент против божественности Иисуса: по их представлениям бог мог говорить только по-еврейски, а не на народном арамейском диалекте[71]. Правда, тексты, найденные в Кумране, показывают, что еврейский язык к тому времени еще не вымер, и ессеи как раз стремились его возродить[72].

Апологет Юстин в середине II века цитирует Евангелия от Матфея, Марка и Луки, хотя и не называет их. Во второй половине II века все четыре Евангелия уже фигурируют официально. Татиан, ученик Юстина, в 170—180 гг. объединил их в одно целое (т.н. Диатессарон). Лионский епископ Ириней около 180 года первым приписал третье Евангелие Луке – спутнику Павла, а четвертое – Иоанну, ученику Иисуса.

Кроме четырех канонических известен еще целый ряд апокрифических евангелий: Петра, Андрея, Варфоломея, Филиппа, Иакова, 12-ти апостолов, два евангелия Фомы, совершенно разные по содержанию, и еще одно евангелие от Марка, а также евангелия иудео-христиан: евангелие евреев, евангелие эбионитов, евангелие назареев. В 1940 году при раскопках были найдены полные тексты евангелий Фомы, Филиппа и Евангелия Истины.

Предваряя споры о датировке Евангелий и достоверности тех или иных мест из них, следует сразу оговорить, что записям предшествовала устная передача и уже тогда могли вкрасться первые искажения. Далее: Лев Толстой потратил массу труда на новый, более правильный с его точки зрения, перевод Евангелий с греческого языка. Но ведь греческие тексты не были исходными. Они сами являются переводами с неизвестного нам арамейского оригинала или оригиналов, а переводили их «кто как мог» – еще один источник возможных неточностей. Все это напоминает игру в испорченный телефон и необыкновенно затрудняет дело.

Когда появился арамейский оригинал, возможный первоисточник синоптических Евангелий? А.Робертсон относит его написание к 70 году, когда был разрушен Иерусалим[73]. В качестве доказательств он приводит места из синоптических Евангелий, которые могут быть расценены как явные намеки на это событие.

Вот что говорит Иисус у Матфея: «Горе тебе, Харазин! Горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись. Но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься; ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе, то он оставался бы до сего дня. Но говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе»[74].

За эти проклятия Иисусу порядком досталось от его недоброжелателей. Древс использовал «проклятья городам» как одно из доказательств «вспыльчивости» и «несправедливости» Иисуса (которого по Древсу, кстати, не было). Лев Толстой тоже позволил себе удивление с долей издевки: «За что он упрекает города? Если они не поверили его чудесам, то значит, незачем было делать чудеса или мало и плохо он их делал»[75]. И не догадался старик взять для сравнения хотя бы Евангелие от Луки[76], где рассказывается, как Иисуса не приняли в самарянском селении и «ученики его, Иаков и Иоанн сказали: Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но он, обратившись к ним, запретил им, и сказал: не знаете, какого вы духа. Ибо Сын человеческий пришел не погублять души человеческие, а спасать». Сравнение достаточно красноречивое. Сразу видно, где говорит сам Иисус, а где говорят за него.

Хоразин, Вифсаида, Капернаум, расположенные на берегах Геннисаретского озера, были местами ожесточенных боев между евреями и римлянами в 67 году. Их страдания изображаются у Марка и Луки как возмездие за то, что они отвергли Мессию за поколение до этого[77]. Здесь мы имеем оценку событий очевидцами, а не пророчества Иисуса.

Далее Робертсон анализирует другое место из Матфея – опять проклятие[78]: «Да падет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, сына Варахиина, которого вы убили между храмом и жертвенником».

«Захария, сын Варахии» ставил в тупик уже не одного комментатора. В Ветхом Завете упоминается некий Захария, который был побит камнями, но не был сыном Варахии, а так как он умер примерно в 800 году до н.э., то трудно понять, почему именно его называют последним в ряду мучеников. Пророка Захарию называют сыном Варахии, но мы не располагаем данными о том, что он был убит. Иосиф Флавий, однако, упоминает о некоем Захарии, сыне Варуха, богатом иерусалимском горожанине, которого подвергли самосуду в 68 году «среди храма» по подозрению в предательстве... Вряд ли может быть сомнение, что эта обличительная речь, вложенная благодаря анахронизму в уста Иисуса, связывает Захарию, оказавшегося последней невинной жертвой, с Авелем, бывшим первой жертвой. Лука, более свободно обращающийся со своими источниками, чем другие авторы синоптических Евангелий, скрывает этот явный анахронизм, опустив «сын Варахии» (XI, 51)[79].

И, наконец, пророчество, касающееся Иерусалима: «Не останется здесь камня на камне: все будет разрушено». «Многие приидут под именем моим и будут говорить: я Христос и многих прельстят». «Также услышите о войнах и о военных слухах». «Ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут глады и моры и землетрясения по местам. Все же это начало болезней», «Увидите мерзость запустения, ...стоящую на святом месте». «Тогда, если кто скажет вам: вот здесь Христос или там: не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки»[80].

«Болезни» здесь более точно переводятся как «родовые муки», т.е. муки, сопутствующие рождению нового мира. Это пророчество вошло во все три синоптические Евангелия, но с некоторыми вариациями. У Марка «мерзость запустения» стоит «где не должно»[81]. А.Робертсон предполагает, что текст Марка относится к периоду осады Иерусалима, а Матфей писал, когда город уже пал. Лука же, как считает исследователь, писал позже, когда уже было ясно, что никакой новый мир не народится, и поэтому опустил «болезни». Однако как тогда объяснить «увидите Иерусалим, окруженный войсками» у Луки[82]? И почему А.Робертсон допускает возможность вставок, сделанных уже во времена Адриана[83]. Мифологисты могут ухватиться за такую уступку, тем более, что бар-Кохба был весьма серьезным претендентом на роль Мессии, и предупреждение о лже-Христах вполне могло относиться к нему. И тогда возрадуется Виппер, обвинявший евангелистов в том, что они «не знали ничего о силе националистического напряжения, о мессианических настроениях в стране, о вражде к Риму. Они составили биографию Иисуса Христа после окончательной катастрофы иудейства в 135 году[84].

Какой же год – 70 или 135? Иерусалимский храм был разрушен именно в 70 году, да и не только храм. Поводом для восстания 135 года была попытка построить на месте разрушенного Иерусалима город Элию Капитолину, а на месте храма – храм Юпитера Капитолийского. Зловещая обстановка («войны и военные слухи») скорее относится к периоду иудейской войны 66—70 гг. с которой совпали гражданская война 68—69 гг. после смерти Нерона и восстание Цивилиса в Галлии. Правление же Адриана было сравнительно спокойным.

Хоть А.Боголюбов и считает, что «хронология новозаветных книг и их отношение к иудаизму – совершенно разные вещи»[85], в данном случае такая лакмусовая бумажка окажется как раз кстати. Р.Жоли верно замечает, что в середине II века когда церковь стала универсалистской, никто не стал бы вкладывать в уста Иисуса слова: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева»[86]. Иудаизация эллинистского христианства в середине II века – чистейший миф[87].

Итак, 70 год – вероятнее. Но восходят ли синоптики только к одному первоевангелию? Не получится ли с ним, как с праязыком? Эдуард Мейер указывает на целый ряд возможных источников. По его мнению, «мы ни в коем случае не должны исходить только из записей второго послеапостольского поколения, но поникнуть мысленно дальше, к первому поколению, которое знало его (т.е. Иисуса – А.И.) лично». «Эти самые старые воспоминания мы имеем во многих вариантах»[88]. Важнейшим из источников Матфея и Луки Э.Мейер считает написанный первоначально на арамейском или еврейском языке сборник изречений Иисуса (т.н. документ Q)[89]. А.Робертсон оспаривает существование документа Q, но руководствуется при этом исключительно своей неверной концепцией относительно Евангелия Марка (см. ниже)[90]. Такие сборники были, они известны под названием «логий». В 1897 и 1904 годах в Оксиринхе (Египет) были найдены логии с рефреном «Говорит Иисус», за чем следуют короткие фразы типа: «Если вы не отречетесь от мира, не обретете царства божьего; если вы не будете соблюдать субботу, не увидите отца»[91].

Но Лука, продолжает Э.Мейер, помимо Марка и Q пользовался, по крайней мере, еще одним рассказом об Иисусе, иным, нежели у Матфея[92]. И, наконец, дается полный перечень возможных источников: самый старый отчет – связанный с Петром «источник учеников» (в двух вариантах); немного моложе – «источник двенадцати», происходящий из Иерусалима; гораздо моложе – источник Луки. С другой стороны, мы имеем также гораздо более поздний, чем источники Марка, и во многом зависящий от них, если не от него самого, сборник изречений Q и источник Матфея.

Проверить правильность гипотезы о таком обилии источников можно только на материале самих Евангелий.

Начнем с Марка. Ренану он казался «первоначальным типом синоптического повествования и самым авторитетным текстом»[93], очевидно из-за своей лапидарности. В этом с ним солидарно большинство исследователей[94]. Но А.Робертсон выдвигает свою оригинальную гипотезу, согласно которой рассказ Марка восходит вовсе не к Петру, а является образцом паулинистской контр-пропаганды, направленной против палестинского первоевангелия[95], поэтому у Марка «двенадцать учеников совершают глупость за глупостью, и все до одного оказываются трусами. Петр изображен так, что он напоминает косноязычного дурачка. Они оспаривают друг у друга старшинство в мессианском царстве, а кончают тем, что пускаются в бегство, спасая свою жизнь. Петр же трижды отрекается от Иисуса». А.Робертсону «трудно поверить, что Марк когда-либо был близок с Петром, которого он рисует в таких черных красках». Но, во-первых, одно другому никогда не мешало, а во-вторых, так ли уж очерняет Марк Петра? Рассказ об отречении Петра имеется во всех четырех Евангелиях, и авторитет Петра от этого ничуть не умалился. Во всех трех синоптических Евангелиях именно Петр первым признает Иисуса за Христа[96] – какое же здесь «косноязычие»?

Паулинизмом в смысле пропаганды среди язычников у Марка и не пахнет. Наоборот, только у Марка[97] и Матфея[98] мы встречаем чудовищную фразу «но хорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Именно у Марка встречается больше всего арамейских слов: «талифа куми»[99], «эффафа»[100], «авва»[101], «элои, элои, ламма савахфани»[102]. Все указывает на близость к иудео-христианским кругам Палестины, поэтому надлежит согласиться с Э.Мейером, признающим правильность традиционной версии о связи Марка с Петром[103].

Диапазон колебаний в установлении времени, когда было создано Евангелие от Марка не очень велик, если не считать перегибов мифологистов, вроде Древса[104] или нашего Лившица[105], которые относят его к середине II века. На одном конце нормальной шкалы стоит А.Боголюбов (Евангелие написал племянник Варнавы Иоанн-Марк ок. 62 года в Риме. Язык изобилует гебраизмами и латинизмами – писал иудей для римских читателей)[106], на другом – Н.М.Никольский (в самом конце I века)[107]. Среднюю позицию занимают: А.Робертсон (через несколько лет после подавления иудейского восстания)[108]; А.Луази (может быть, до 70 года)[109], Э.Мейер (в середине 60-х годов)[110]. Наибольшей точности пытался достичь Гарнак. Полагая, что Марк родился около 20 года и умер около 90 года, Гарнак счел маловероятным, чтобы он писал свое Евангелие в возрасте семидесяти лет. За исходную точку Гарнак взял 64—65 г., когда сошел со сцены Петр, погибший, согласно преданию, во время преследований Нерона. Таким образом, Гарнак получил отрезок времени с 65 примерно по 85 год, но поскольку Евангелие от Матфея возникло, по его мнению, между 70 и 75 годами, а Марк был для Матфея источником, этот отрезок времени сокращается до 65—70 г.[111]

По сути дела Марк представляет собой как бы конспект Матфея. И то, и другое Евангелия должны восходить к арамейскому первоисточнику, написанному под впечатлением гибели Иерусалима.

Если авторство Марка, в общем, не оспаривается, то с Матфеем дело обстоит сложней. Арамейский оригинал приписывался именно ему, но тот ли это текст, который мы теперь знаем?

А.Робертсон, следуя своей уже разобранной концепции, описывает его возникновение так: «В начале II века некий сириец-христианин объединил еврейского Матфея с паулинистским Марком и создал для церквей Востока на греческом языке то, что нам теперь известно как «евангелие от Матфея»[112]. Но если Марк не был паулинистом, кого с кем было объединять?

А.Робертсон, собственно, не оригинален, он следует за Луази, который считал, что это Евангелие возникло незадолго до 125 года и не понимал, почему его приписывали апостолу Матфею?[113] Однако и Э.Мейер также отрицает авторство апостола, датирует это Евангелие временами Флавиев, но до преследований Домициана, и выводит его из иудео-христианских кругов Палестины[114]. Последнее не подлежит никакому сомнению – не случайно из всех канонических Евангелий эбиониты пользовались только Евангелием от Матфея[115], а Древс подозревает, что его автором был примкнувший к христианской вере иудейский раввин[116].

Разбор запутанной проблемы с «еврейским прото-Матфеем», «каноническим Матфеем», «евангелием евреев» и «евангелием эбионитов» взял на себя Гарнак и изобразил ход событий в такой последовательности: «Иудео-христиане имели сначала настоящего еврейского Матфея, потом же, когда они раскололись на несколько сект, одни из них переделали настоящего Матфея в евангелие евреев, а другие взяли это заглавие, уже завоевавшее себе добрую славу, чтобы украсить им новую компиляцию»[117]. Датировку этого Евангелия Гарнаком мы уже знаем. И все же компилятивность Евангелия от Матфея, на мой взгляд, сильно преувеличивается. Кстати, именно из-за этой мнимой компилятивности и подвергается сомнению авторство апостола.

Лука особых раздоров не вызывает. Не велика птица был этот спутник Павла, чтобы приписывать ему сочинение из видов[118]. Марко-матфеевский оригинал явно обработан у него в расчете на языческую аудиторию. Грек, писавший для греков, не мог, разумеется, оставить такие пассажи, как «хлеб псам». Только С.А.Жебелев почему-то отрицает тенденцию в третьем Евангелии и связь Луки с Павлом[119]. Гарнак относит Евангелие от Луки ко времени Доминициана[120], А. Робертсон – к периоду после смерти Доминициана[121].

Зато когда мы от синоптиков переходим к Иоанну, начинается, говоря словами Гарнака, «самая удивительная загадка древней истории христианства»[122]. Доживи Гарнак до наших дней, он бы удивился еще больше.

Долгое время Евангелие от Иоанна считалось самым поздним по происхождению. Согласно традиции, оно было написано в Эфесе в конце I века, но признавал эту традицию, кажется, один лишь Ренан[123]. Отрицают авторство апостола Гарнак[124], Дюрант[125], Шнейдер[126] и А.Робертсон[127]. Одни подозревали неведомого греческого философа-гностика, другие признавали, что автор был евреем, но совершенно оторвавшимся от своей национальности. Соответствующей была и датировка: Гарнак называл первое десятилетие II века[128], А.Робертсон – период после второго иудейского восстания 116—117 гг.[129], а Луази – даже после 135 года.[130]

Многие из этих гипотез представляют сегодня только археологический интерес, потому что археология спутала все карты. Находки у Мертвого моря позволили установить связь между идеями Евангелия от Иоанна и идеями кумранской общины. Как пишет Аллегро, «отныне Иоанн не может рассматриваться как наиболее эллинизированный из евреев, его «гностицизм» и весь круг его идей вытекают из иудейского сектантства»[131]. С ним солидаризировался Лившиц: «На основании новых находок некоторые исследователи... утверждают, что основные идеи, содержащиеся в Евангелии Иоанна, сформировались в Палестине, в среде иудейских сектантов. Соответственно этому они относят его к числу наиболее ранних новозаветных произведений. Такой вывод представляется нам весьма правдоподобным»[132].

Вывод трагичен для А.Робертсона. Рушится вся его схема постепенного превращения человека в бога. Если Евангелие от Иоанна – самое древнее, значит, проклятые мифологисты правы?

Нет. Все равно они не правы. Рано радуются. Но пока не будем останавливаться на этом. Сейчас нас интересует другое: насколько достоверны Евангелия как исторический источник? Можно ли на их основании реконструировать биографию Иисуса и его учение?

А.Луази смотрит на дело весьма пессимистически: «Евангелия не являются историческими документами в собственном смысле слова, это литературные катехизисы; они подкрепляют культовую легенду о Господе Иисусе Христе, и не выявляют никакого иного содержания, не имеют иного качества. Даже учение, приписываемое Иисусу, сконструировано большей частью для потребностей христианской пропаганды, для организации первых общин, и, особенно в 4-м Евангелии, для выработки мистической теории спасения через Иисуса Христа»[133]. Столь же безотрадны воззрения А.Н.Немоевского: «над историей» в Евангелиях «нераздельно царит философия»[134]. Под веселый припев «то-то произошло не потому, что на самом деле произошло, а потому, что должно было произойти в силу таких-то и таких-то пророчеств» Немоевский прохаживается по всем Евангелиям, круша направо и налево. Но, я думаю, Христос все-таки простит этого поляка, у которого преобладает добродушный юмор, а не мрачная злоба отрицания.

У.Дюрант также признает: «Есть много противоречий между одним и другим Евангелием; много утверждений, сомнительных с исторической точки зрения; много подозрительных сходных черт с легендами о языческих богах; много случаев, явно имеющих целью доказать осуществление предсказаний Ветхого Завета; много пассажей, вставленных очевидно для того, чтобы подвести историческую основу под ту или иную позднейшую доктрину или ритуал церкви». Все так, все правда. Но – «противоречия в мелочах, а не в сущности; в основном синоптические Евангелия очень хорошо согласуются и дают яркий портрет Христа»[135]. Что ж, попробуем восстановить этот портрет, только не художественно-ренановский, а исторический.

Вопрос первый: когда родился Иисус Христос? Ответ: Иисус Христос родился до рождества христова. Звучит насмешкой, но тех, кто слепо придерживается евангельской традиции, она довольно часто ставит в нелепое положение. Но что делать? Сказано у Матфея: «во дни царя Ирода»[136], а царь Ирод умер в 4 году до н.э. Нашли и знаменитую звезду[137]: оказывается, соединение Сатурна и Юпитера в созвездии Рыб считалось знамением, оповещающим о пришествии Мессии, а такое соединение было в 7 году до н.э. трижды: 29 мая, 3 октября и 4 декабря[138]. Но Ирод правил долго: с 37 года до н.э. Если не идти на поводу у звезды, то какие основания относить рождение Иисуса к последним годам царствования Ирода, учитывая одновременно и другой ограничитель – пребывание Пилата в Иудее с 26 по 36 год?

Согласно Луке, «Иисус, начиная свое служение, был лет тридцати»[139]. Распятие же произошло, по Иоанну, «в пятницу перед пасхой»[140]. Иудейская пасха 14 нисана совпадала с пятницей 3 апреля 33 года и 7 апреля 30 года. Вторую дату Боголюбов признает более вероятной, ориентируясь на Луку[141]. Но у Иоанна иудеи говорят Иисусу: «тебе нет еще пятидесяти лет»[142]. Тридцатилетнему человеку вряд ли сказали бы такое, поэтому вполне возможно, что Иисус в период своей деятельности был гораздо старше, чем это обычно считают, и было ему лет 45—47. Цифры же «30 лет», «33 года» подозрительны в виду возможной мистической подгонки.

Родился Иисус, безусловно, в Галилее. Вифлеем у Матфея[143] и Луки[144] притянут за уши для исполнения ветхозаветного пророчества[145].

Что из себя представляла тогда Галилея? Во-первых, это была область с очень смешанным населением, как показывает само название страны: gelil haggoyim – собрание язычников[146].

Уже Антигон I вывел в Галилею несколько греческих поселений[147]. Иудейской Галилея стала сравнительно недавно – она была завоевана при Маккавеях (165—65 гг. до н.э.). Кроме иудеев и греков здесь жили финикийцы, сирийцы, арабы. Поэтому Ренан разводит руками: «Невыносимо в точности решить вопрос о происхождении и выяснить, какая кровь текла в жилах того, кто более всех способствовал уничтожению в человечестве отличий по крови»[148].

Смешанное население Галилеи не учитывали те, кто упрекал евангелистов в незнании палестинской жизни, от Порфирия[149] до Свенцицкой[150] и похабных антирелигиозных брошюрок (это я все о тех же свиньях).

Кроме того, Галилея была очагом воинствующего национализма[151]. В 6 году здесь произошло восстание под руководством Иуды Галилеянина, положившее начало партии зелотов, сыгравшей столь большую роль в иудейской войне 60 лет спустя. К гнету национальному добавлялся гнет социальный. «Иудея и Иерусалим повелевали и собирали, Галилея повиновалась и платила»[152]. Отсюда периодически вырывались банды, собранные тем или иным энергичным вожаком. И можно понять, почему в народе сомневались: «Разве из Галилеи Христос при�