Велесова Слобода - Андрей Кондратьев | Герман Феликс Вирт и «Хроника Ура Линда»

Герман Феликс Вирт и «Хроника Ура Линда»
Предисловие к русскому изданию

Центр по изучению индоевропейских традиций «AION»

Герман Вирт. Хроника Ура Линда. Древнейшая история Европы, 624 стр., 399 прим.

Герман Вирт известен тем, что именно он возглавил общество "Аненербе" ("Наследие предков"). Под руководством Вирта немецкие историки, философы, археологи и религиоведы исследовали древние капища и календарные системы, сакральные языки и мегалиты. Учение о рунах и Атлантиде, об истоках христианства и о происхождении Библии, о нордическом Боге и гиперборейском Юле - это лишь часть той культовой системы, на реконструкцию которой ученые "Аненербе" и сам Герман Вирт потратили многие годы. "Хроника Ура Линда", опубликованная Виртом в 1933 году, - это древнефризская руническая книга об изначальных миграциях расы атлантонордов, о гибели их столицы - Атланда, о космических поворотах Колеса Кродера и об изначальном арийском матриархате. Представленный в "Хронике Ура Линда" образ древнейшей религии Европы существенно отличается от того германского язычества, о котором рассказывает официальная наука современности...

Данный текст публикуется в сокращении!

У издававшего в 1934 году «Хронику Ура Линда» профессора Германа Вирта были серьёзные предчувствия относительно того, что объявленный там срок в две тысячи лет – срок исполнения пророчеств и наступления «Конца Света» – близок к своему завершению. Новая эпоха стремительно приближалась. Составленное Виртом послесловие к «Хронике…» исполнено пронзительных эсхатологических интонаций[1]. В понимании Вирта, исполнились сроки, пришло время северного Откровения. Это – «Древнейший Завет», который в предстоящее тысячелетие должен заменить собой два ближневосточных откровения, искусственно сфабрикованных, по мнению авторов «Хроники…», жрецами и при посредстве князей навязанных европейскому человечеству. Кроме того, вопреки многим германистам своего времени, Вирт не считал, что священные тексты германского Севера (Эдда и сага) могли бы также подойти на роль «Древнейшего Завета», которую он оставлял исключительно за «Хроникой Ура Линда». Как писал Вирт в послесловии к своему эпохальному изданию, эта хроника полностью переосмысливает и даже в некоторых моментах «разрушает германистику Эдды и освобождает нас от постоянных толкований и перетолкований этого настолько неравноценного (с “Хроникой…”) памятника эпохи германского упадка и разложения. Ибо германтиковеды[2] со своей экзегезой Эдды ничем не отличаются от своих христианских соотечественников, любой ценой стремящихся утвердить «старый союз» как основание христианской религии и церкви.

«Хроника Ура Линда» раз и навсегда освобождает нас, людей Севера, от этой трагической путаницы нашей духовной истории: от так называемого «Ветхого Завета», от иудейско-восточного пародийного переосмысления универсальной религии Бога-Света, от амореев, носителей мегалитической культуры гробниц и от Ханаана»[3].

На протяжении своей долгой жизни проф. Вирт постоянно призывал молодое поколение к тому, чтобы возродить «новое нордическое духовное движение», которое вызовет к жизни «Новую Нордическую Европу с Германией в качестве середины, Сердца Запада». Для этого нордического возрождения Вирт уже в 1960 г. предсказывал приход «возрожденного и окрепшего язычества» (wiederkehrendes und erstarkendes Heidentum), ибо, по мнению Вирта, Европа остается в своей основе языческой вплоть до сих пор, и изменить эту языческую душу Европы очень трудно. Когда возрождение языческой традиции в Европе произойдет, христианам будет предложено толерантное сотрудничество[4]. Своим изданием «Древнейшего Завета» Вирт пытался «подтолкнуть» и без того неминуемо опускающееся Колесо Кродера, и, заручившись поддержкой Третьего Рейха, восстановить древнейшие обычаи германцев сначала среди жителей Германии и Нидерландов, а затем и среди тех народов, которые были напрямую затронуты волнами атланто-нордических миграций.

Профессора Германа Вирта (1885-1981) сегодня знают, в основном, как автора нашумевших работ о происхождении человечества, крупного специалиста в области германистики, праистории или исследователя древнейшей истории Духа (Praehistoriker oder Geistesurgeschichtler). Такой образ Германа Феликса Вирта дополняется в ряде случаев характеристиками вроде «оберштурмбанфюрер СС», «консервативный революционер», «человек, увеличивший историю человечества на 12 тысяч лет – самый замалчиваемый гений эпохи; открыватель первоязыка человечества, реконструировавший письменность золотого века, паладин высокого Норда, избранник Nordlicht’а – Света Севера, сын Фрейи», «вестник Апокалипсиса», «крупный нацистский ученый» или, точнее, «атлантолог, рунолог и специалист по древнейшим сакральным символам человечества», «человек, увлеченный реконструкцией изначальных мифов». В общем, «Urkultur-Forscher»[5].

Сегодня в работах о Вирте наблюдается интересная тенденция: все его творчество условно разбивается как бы на два периода, из которых первый, период «Священной Протописьменности» и «Происхождения Человечества» определяют как «период фелькиш» или «время мистического нацизма». Это – «первый Вирт», наиболее известный и описанный. С ним связана деятельность общества «Наследие Предков», издание «Хроники Ура Линда», организация множества передвижных выставок, основание и руководство огромного «Центра по изучению шрифтологии и символологии» (“Lehr- und Forschungsstaette fuer Schrift- und Sinnbildkunde”), и т.д.

«Второй Вирт» начинается в послевоенные годы и особенную свою активность развивает примерно в 1970-е – в эпоху горячих споров о судьбе североамериканских индейцев, об истоках европейской традиции, о святилище Экстернштайна, об экологии, о движении новых правых и рождении новой религии Европы. Если «первого Вирта» наиболее часто ассоциируют с движением нацистов, то «второго, более позднего Вирта» – с космизмом и подчеркнутым экологизмом движения New Age[6].

Как станет ясно из нашей статьи, обе трактовки Вирта («коричневая» и «зелёная») ведут к очень серьезному заблуждению.

Вирта обоих периодов относят, как правило, к числу немецких ариософов, хотя это также верно не до конца. Правильнее было бы считать его нидерландцем, поскольку родился Герман не в Германии, а в Нидерландском городе Утрехт (6 мая 1885 г.) и все свое детство провел в Нидерландах, откуда происходила его мать София Гийсберта Бош. Отец же его, Людвиг Вирт, был приватдоцентом и доктором теологии, по совместительству – гимназическим преподавателем, и происходил из местности Рейнпфальц.

После окончания школы (1904 г.) маленький Герман целиком погрузился в изучение нидерландской филологии, истории германистики, истории и музыкологии. Интересом к этим дисциплинам он обязан, прежде всего, своему отцу: тот опубликовал в свое время несколько работ по фольклористике, принесших ему в Нидерландах некоторую известность.

Следуя по стопам отца, Вирт пытается реконструировать сакрально-этнические истоки своего народа, для чего предпринимает ряд поездок: сначала он отправляется в Лейпциг, где в течение двух семестров изучает народную музыку, германистику, историю и нидерландскую филологию, а затем снова возвращается в Утрехт, где сдает в 1908 г. государственный экзамен, получая затем возможность преподавать нидерландский язык и литературу в Берлинском университете.

В это время он работает над сочинением с говорящим названием «Священный поворот», в котором трагически описывается «белая женщина – Мать света, Хольда», грядущая в наш мир, дабы наполнить его «утренним светом Божественной свободы» и «священнейшей верностью былым временам». Эта первая книга Вирта была переиздана в 1933 г. в обработке немецких фелькиш[7].

Параллельно Вирт трудится над кандидатской диссертацией, которую с блеском защищает уже в марте 1911 г. и публикует в виде монографии под названием «Упадок голландской фольклорной песни». Уже в ее названии чувствуется та культур-пессимистическая нота, которая с особой отчетливостью зазвучит в более поздних, классических работах германского ариософа. «Упадок голландской фольклорной песни» - это как бы «Вирт до Вирта», этническая азбука духовного становления. Здесь чувствуется Zeitgeist[8], радикальный трагизм, но здесь же светит Черное Солнце нидерландской меланхолии и звучат магические ритмы народной музыки европейского Севера.

Упадок народной традиции Вирт связывал с наступлением эпохи Модерна, когда в 17-18 вв. в Нидерланды вторгается инородная культура больших городов. Основной тезис, защите которого был посвящен «Untergang des …Volksliedes», состоял в том, что под натиском интернациональной, романизированной «культуры верхов»[9] подлинно-народный дух перестает творить и петь, музыка Золотого Века сменяется звоном демократического металла.

Остатки почти навсегда утраченной традиции Вирт находит лишь на Юге Нидерландов: «северонидерландский элемент, - пишет Вирт, - может быть возрожден лишь посредством южнонидерландского оплодотворения», в то время как «искусственное сохранение» культуры т.н. «золотого века» является «грехом против священнейших желаний и потребностей народа»[10]. Примечательно, что здесь Вирт говорит не от своего лица, а от лица целого народа, так же, как в своих более поздних фундаментальных сочинениях он станет говорить от лица целой расы – расы «атланто-нордов».

Видеть в этом завышенные амбиции было бы неверно: Вирт постоянно дает понять, что он – всего лишь служитель, один из тех, кто выполняет сложнейшую задачу, безропотно подчиняя свою волю великой цели. Традиция Нидерландов была лишь одной из иллюстраций, ярким примером и первым камнем, положенным в основание задуманной реконструкции.

В годы работы над диссертацией Вирт вынашивает идею глобального синтеза различных аспектов германской традиции. Одна из его задумок реализовалась в целой интересной серии «нидерландско-исторических концертов», сопутствующих возрождению голландской фольклорной песни и ведущих в самую глубь веков. В ходе концертов использовались традиционные народные инструменты, архаические заставки, и т.п., а попутно Вирт читал интереснейшие лекции на темы религиоведения и древнейшей истории северного, германского духа. Проводившиеся Виртом народно-исторические концерты именовались «фламандскими вечерами» («vlaemische Abende»). Один из таких концертов, состоявшийся в Берлинской часовне накануне Рождества 1912 г., был посвящен памяти героев войны 1870/71 гг. и вызвал восторг у многих германских фелькиш. Доклады и выступления Вирта велись как на немецком, так и на нидерландском языках, причем некоторые из них публиковались. Все это продолжалось до начала Первой мировой войны.

С началом Первой Мировой Вирт как «убежденный последователь великонидерландской идеи» добровольно уходит на фронт. Уже к концу 1914 года он был откомандирован от своего подразделения и поставлен на службу немецкого правительства в Бельгии. Там ему удается установить контакт с организацией «Jung-Flamen», являвшейся самым влиятельным, но и самым радикальным фламандским движением за независимость. Вступив в «Jung-Flamen», Вирт с большим рвением начинает выполнять конкретные организационные задачи. В частности, усилиям Вирта движение фламандских националистов было обязано немецкими ассигнованиями на собственную газету «De Vlaamsche Post».

В последующие годы войны Вирт возвращается к своим пангерманистским великонидерландским проектам, соединяя в их реализации талант профессионального фольклориста и навыки музыковеда. Как и в довоенное время, он организует серии докладов, сопровождаемых звуками традиционной нидерландской музыки и показом диафильмов. В начале августа 1916 г. ученый решает пожениться во второй раз. Его избранницей оказывается дочь известного художника Маргарет Шмитт, разделявшая убеждения мужа и, более того, примерно с 1912 года игравшая на лютне во время его концертов-докладов-экспозиций.

Все эти публичные выступления Вирта были тесно связаны с нидерландским молодежно-патриотическим движением. Это – та сторона биографии Вирта, которая лежала где-то между миром его мистического поиска и вторым, намного более пресным и формальным миром академической науки.

Наиболее известным вдохновителем и теоретиком фризского национального движения являлся в тот момент Дауве Кальма (1896-1953) – поэт, драматург, и литературный критик. Его основной задачей было возрождение фризского народного языка и – в перспективе – отделение Фрисландии от Нидерландов, необходимое, по его мнению, для возрождения фризской этнической самобытности и стародедовской традиции. В 1915 г. под руководством Дауве Кальмы была сформирована небольшая группа народнически («фелькиш») настроенных энтузиастов, которая получила название «Jongfryske Mienskip» («Юное фризской движение», или просто – «Молодые фризы»). В 1920-е годы это движение проявило себя достаточно активно – издавало газету “Heitelan” («Родина»), а затем и журнал, который носил показательное название – «Frisia». Радикальное крыло «младофризов» настаивало на радикализации методов борьбы и обрело отчетливые политические контуры. Поскольку отношения между различными группами и союзами фризского народного движения были очень сложными и запутанными, остановимся лишь на самом главном.

В этот период активизируется фризское движение в Нидерландах, идейным вождем которого становится уже упоминавшийся Дауве Кальма. Его духовная биография по-своему показательна: от резкого увлечения идеями социальной справедливости он обратился к восточной теософии, а затем – к магическому фашизму. В 1940-45 годы Кальма оказался на стороне т.н. оккупационного движения, т.е., на стороне национал-социалистов. Примерно такую же траекторию (исключая разве что увлечение теософией) мы видим и у Вирта.

В Голландии Вирт был главным вдохновителем молодежного движения ‘Landbond der Dietsche Trekvogels’. Это – голландский аналог более известного немецкого сообщества Wandervoegel, движения «Перелетных птиц», сотрудничать с которыми Вирт начал еще о время своего зимнего семестра в Лейпциге (1908 г.)[11]. Надо сказать, что в 1920 г., когда Вирту пришло в голову основать Dietsche Trekvogels, в Европе таких аналогов было множество. Вокруг идеи народа и народности объединялись тогда многочисленные вольные корпорации фризских буршей, очарованных странников и мистических краеведов, в совокупности представлявшие собой очень пестрое полотно самых различных мировоззрений. Здесь были и фашистские, и социалистические, и христианско-гностические, и языческие многие другие духовные тенденции.

‘Landbond der Dietsche Trekvogels’ представляло собой объединение молодых романтиков, тяготеющих к национальной архаике. В движении «Перелетных птиц» такая тенденция выражалась в том, что вместо пышных торжеств вильгельмовской эпохи, таких, например, как годовщина битвы при Седане, молодые патриоты отмечали только те празднества, которые происходили от древних германцев. Особенным почетом пользовался старинный языческий праздник летнего солнцестояния.

Этот ритуал имел не только отчетливо языческое происхождение, но и мог быть осмыслен в свете гностического противопоставления двух миров – мира Света (Огня) и мира Тьмы (Льда и Холода). Кроме того, летнее солнцестояние задавало ориентацию многим мегалитическим святилищам, на исследование которых нередко выезжали германские мистики, краеведы и неоромантики. Летнее солнцестояние было точкой космического поворота, после которой световое пространство германского дня начинало уступать место надвигающейся ночи – времени великих ожиданий и сновидений.

Ритуалы летнего солнцестояния были инвариантными для всей неоязыческой Европы. В общих словах, структура нативистских[12] ритуалов летнего сольстиса была следующей: в каком-нибудь из заранее определенных священных мест (как правило, в роще или на руинах древнего капища) зажигался ночной огонь. Вокруг него проходили посвящения, читались духовно значимые тексты, обсуждались романтические предания о доблестной старине, величии германских предков и т.д. Затем, когда речь предводителя подходила к своему завершению, община молодых путешественников отдавала торжественный салют, клялась в верности и посвящала себя Огню: через огонь прыгали, его держали в руках, передавали из рук в руки или просто медитативно созерцали. Иногда, когда дело происходило на возвышенности, с холма скатывалось огненное колесо – обмотанный соломой деревянный обруч или нечто подобное.

Горящее колесо означало не только «закатившееся старое солнце» или колесо времени, но также и сожжение всего старого мира – во имя нового и обновленного. Эти ритуалы не были придуманы – они шли из глубокой германской древности. «Согласно архаичным представлениям, пространство и время в критической ситуации, на стыке Старого и Нового года, теряют свою прежнюю структуру, «разрываются» так, что остается лишь слитая воедино пространственно-временная точка, в которой все и решается и которая становится зародышем («родимым» местом) будущего пространства и времени, создаваемых заново в каждом новом цикле творения»[13].

Однако на этом ритуал не заканчивался. После скатывания горящего колеса юноши пели народные песни, девушки водили хороводы, причем направление их движения (посолонь или противусолонь) зависело от той литературы о древнегерманском язычестве, на которую та или иная община ориентировалась. Как правило, это были книги ранних немецких романтиков, ариософов или других фелькиш. Особенной популярностью пользовались работы Поля де Лагарда, в которых давалось изложение базовых идей германской веры (своего рода фелькиш-катехизис). Таким образом, мистика плавно перетекала в германистику, а германистика – в отчетливо выраженную, хотя и не всегда направленную, политическую волю.

Возглавляемый Виртом филиал «Перелетных птиц» был настроен скорее мистически-анархически, хотя присутствовали и такие моменты, которые post factum получили название «фашистских». Вероятно, «фашизма» там было столько же, сколько и в нидерландской народной песне[14], за возрождение которой ратовал в те годы Герман Феликс Вирт… Сам он, кстати, определял движение «Перелетных птиц» без излишних иллюзий и восторгов, как «обусловленный временем глубинно-психологический прорыв на поверхность основного народного типа <…>, совершившийся, чтобы снова обрести душу народа и Родины. Их духовным снаряжением были Эдда, «Фауст» Гете и «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше». С лютней и ранцем, с веселой народной песней томиком «Заратустры» молодые германцы собирались в дорогу, покидая опостылевшие мегаполисы, с их буржуазной скукой, космополитической безликостью, отсутствием жизни в прямом и переносном смысле.

Они шли в леса, шли к деревенскому народу, отмечали с ним вместе праздники солнцестояний и равноденствий, восхищаясь природой и неисчерпаемой глубиной народного духа. Городскую промышленность, механику деловых отношений, калькуляцию выгод и трезвость расчетов «Перелетные птицы» презирали от всей души. Рациональность – это смерть, финансовый порядок – это процентная кабала, высасывающая из здоровых наций их жизненный сок и оставляющая лишь пустые железобетонные оболочки. «Жизнь – вот первое и последнее. В истории всегда речь идет о жизни и только о жизни, о триумфе воли к власти, а не о победе истин, изобретений или денег»[15]. Всегда, во все века, законы жизни оказывались сильнее, чем придуманные схемы, чем извне навязанный порядок, лишенный своего мифа и своей тайны. Жизнь – сильнее, чем любые скрепы. Поэтому, все, что не пережито и не прочувствовано – лишено смысла, механистично, оторвано от живого источника витальной силы.

Для Вирта, бывшего тогда одним из крупных теоретиков германских фелькиш, таким бесспорным источником витальной силы была его родная фризская традиция. Путешествуя по деревням и селам, Вирт собирал местные легенды, поверия и мифы, зарисовывал рунические знаки календарного цикла. С особенным интересом Вирт копировал т.н. «улебордены» - древнефризские знаки, располагавшиеся по обычаю на самой вершине крестьянского дома. В Твенте и Западной Фрисландии таких «улеборденов», коньков на крышах традиционных построек, к началу 20 века сохранилось еще достаточно. Внешне они представляют собой, условно говоря, колесо, в центре которого находится нечто. Как правило, это – крест.

Крест в круге (кельтский крест) – это, согласно Виртовской интерпретации, одна из наиболее древних идеограмм годового цикла, знак пути Космического Спасителя. Простейшие фигуры, выполненные в форме меандра, свастики или креста поворота (Wendekreuz) оказывались для Вирта сложнейшим символами, несущими в себе, помимо колоссальной древности, множество сакрально-теологических и календарных смыслов. Чаще всего все эти смыслы проистекают из культовой символики атланто-нордов, а точнее, из зимнесолнцестоянческого, предзимнесолнцестоянческого и постзимнесолнцестоянческого символизма, что связано с непрерывностью атланто-нордической традиции, элементы которой присутствуют в традициях всех народов и, в особенности, у древних фризов, детей Богини Фрейи.

Вирт приводит в доказательство тысячи самых разных примеров, причем конечный вывод его звучит примерно так: любой символ происходит из целостного, благостного и изначального бого-миро-переживания и бого-миро-воззрения человека Севера. А поскольку главным источником таких переживаний для человека Севера всегда являлось «священнейшее событие Юла», когда наступает самая длинная ночь всего Священного Года и Космический Свет постепенно начинает пребывать, - постольку для северного человека буквально каждый символ оказывается символом Зимнего Солнцестояния. Все длительные мифологические экскурсы в символику и все символические экскурсы в мифологию, все перечисление рунических знаков (УР, ЮР, ТИУ, ХАГЕЛЬ, ОДАЛА и т.д.), все медитирование на тему «Колеса», «Колючки», Аполлона», «Изначальных Вод» и т.п. оказывается необходимым для того, чтобы, в конце концов, провозгласить очень простую вещь.

О чем бы Вирт ни говорил, в конечном счете он непременно провозгласит, что вся символика и мифология народов мира сводится к затянувшемуся «ремейку» сакральной символики и мифологии народов Севера, что вся символика и мифология народов Севера сводится к описанию Великого Юла, а это описание Великого Юла, в свою очередь, сводится к особому, лишь северным людям по-настоящему присущему, переживанию Космического Света как особой Божественной Благодати.

Называть такие рассуждения Вирта «ариософскими», в том смысле, в котором ариософией называют «Теозоологию», «Карнунтум» или «Аса-Уана» - это было бы большим и совершенно неоправданным преувеличением. Во-первых, потому, что в отличие от большинства ариософов, концепция Вирта с особенной ясностью акцентировала не антропологическую (расовую), а культово-символическую проблему. Если у человечества имеется общий культово-символический, сакральный исток, то возвращение к нему как единственно возможному истоку является намного более предпочтительным, нежели затянувшееся выяснение расовых отношений между германцами и евреями, чандалами и арийцами, и т.д.

Во-вторых, Вирт на протяжении всей своей жизни сохранял по отношению ко всевозможным ариософам строгую дистанцию, презрительно именуя их «германтиковедами», «вдохновенными дилетантами» и «национальными фантастами». С такими личностями как Йорг Ланц фон Либенфельс, Филипп Штауфф, Рудольф Джон Горслебен и т.д. Вирт старался вообще ни в какое общение не вступать. По его убеждению, все они только то и делали, что методично позорили северную идею, дискредитируя ее своими псевдонаучными рассуждениями или разменивая на псевдовосточный синкретический магизм, («лапландско-финский оккультный хлам эддической традиции»[16]).

Такие резкие выражения Вирта, как «lappofinnischer Zauberkram der eddischen Ueberleferung» не могли не вызывать несогласия как со стороны «кадровых» эсэсовских рунологов, (вроде главы «Отделения рунологических исследований при Ahnenerbe» Вольфганга Краузе или профессора Гиссенского университета Гельмута Арнтца), так и со стороны заштатных фелькиш-оккультистов «листовского» склада, которым эддическая трактовка «тайны рун» часто казалась единственно авторитетной и потому наиболее предпочтительной.

Со стороны первых время от времени сыпались печатные обвинения в научной некомпетентности, сильно испортившие Вирту не только академическую карьеру (никогда для него особенной важностью, по видимости, не обладавшую), но и судьбу, которая, как и судьба самой организации «Ahnenerbe», а, может, и всей Германии, вполне могла сложиться иначе – по закону Вральды и Фрейи, а не по законам Нюрнберга и т.п.

Сложнее обстоит дело со второй группой критиков Вирта, по адресу которых, в первую очередь, и направлены «антиэддические», а, стало быть, и «антиэддистские» филиппики. По прошествии времени Вирт был – прежде всего, в силу известной оппозиционности при режиме, приносящей дивиденды лишь немного погодя – заочно поставлен в один ряд с такими классиками фелькиш-традиции, как Heinrich Wolf, Max Robert Gerstenhauer, Max Wundt, Hans Hauptmann, Wilhelm Erbt, Franz Haiser, Otto Sigfried Reuter, Arno Schmieder, Wilhelm Teudt (такая последовательность «фелькиш-систематеков 20-х годов», замыкающаяся именем Вирта, предложена в обстоятельной книге Армина Молера «Консервативная Революция в Германии»[17]. Написанный под научным руководством Карла Ясперса и защищенный 29.06.1949 на философско-историческом факультете Базельского Университета, труд Молера до сих пор является основным библиографическим путеводителем по право-левой Германии 20-30-х[18].

В среде ариософов сегодняшней Германии стремление быть современными, адекватными и политически корректными доводит до того, что вся эксплозивная мощь ариософии растворяется в «лаппофиннском» космистском оккультизме (чаще всего – с преобладанием экологических тонов[19]), а возможные политические выводы из доктрины сводятся к допустимой норме. Вирта и других авторов 30-х стараются не читать вообще, чтобы никого не расстроить и не расстраиваться самим – оттого, что это «тоже ариософия»…

Безусловно, тексты самого Вирта, а также близких ему академических фелькиш-германистов и рунологов (Карла Теодора Вайгеля, Густава Коссины, Вильгельма Тойдта, Отто Хефлера и др.) имели для науки намного большую ценность, нежели фантазии большинства австрийских и немецких ариософов. В отличие от последних, Вирта нисколько не привлекало «необуддистское» учение Блаватской, скорее даже оно было ему противно, как очередная попытка антинордического духа утвердить «Свет с Востока» вместо «Света Севера».

Вирт занимался реконструкцией древнейшей традиции Европы, вместе с немецкими фелькиш отстаивал идею священного германского очага[20] и при этом в основных своих выводах приближался к теориям европейских традиционалистов, с некоторыми из которых был знаком лично. Юлиус Эвола в своих мемуарах «Путь киновари» называет Вирта в числе своих учителей – наряду с Рене Геноном и Гвидо да Джорджио. Общался Вирт и с Ойгеном Дидерихсом[21], и с Вильгельмом Ландигом, и с Мигелем Серрано, и с множеством других не менее интересных личностей, которых в совокупности можно было бы обозначить как носителей и проводников идеала фелькиш.

Мистическое народничество Германа Вирта проявляло себя сначала в сугубо академической сфере – Вирт преподавал нидерландскую филологию в Брюссельском (в 1917 – 1918 годах), а потом и в Берлинском университете (до 1919 г.). В Утрехтском и Лейпцигском университетах он читал лекции по германистике и нидерландской истории. Затем этнографические и культурно-символические поиски, мистическое страноведение и организация передвижных выставок приводит его к идее создания фундаментального духовно-исторического музея народной традиции.

Примерно с 1921 года он начинает углубленно изучать символику народного искусства. Вирт создает философскую этнографическую теорию, интерпретируя описанные выше знаки uleborden – своеобразные перекладины, балки, коньки на крышах старинных фризских построек, где изображались священные кресты и разнообразные животные. Убежденный в глубочайшем символическом значении традиционных декоративных мотивов, орнаментальных украшений фасадов, потолочной лепнины и предметов народного быта, Вирт проводит серьезное исследование, сопоставляя данные сакральной топонимики, археологии, наконец, устные предания и народные обычаи. Он приходит к выводу, что простейшие геометрические символы восходят к очень глубокой древности, что во времена праисторические именно они и составляли первичный графический язык человечества. Сегодня же они суть объекты изучения археологии, палеоэпиграфики, сравнительной мифологии и рунологии.

Символ для Вирта – это намного более надежный след, нежели миф, хотя бы уже потому, что он остается неизменным на протяжении столетий и тысячелетий, тогда как миф со временем претерпевает множество искривлений, исправлений и дополнений, так что, в конце концов, нередко от его исходной композиции остаются лишь очень невнятные очертания. Делая такое утверждение, Вирт провозглашал идею возникновения всех известных человечеству алфавитов из немногих, но очень конкретных первичных символов. Вирт добавляет также, что одним из главнейших назначений этих базовых символов была фиксация той очередности, с которой передвигаются по небосводу звездные светила. В чрезвычайно сложной концепции этого необычного ариософа астральная теория является лишь одним из важных элементов – наряду с классическим диффузионизмом (теория «культурных кругов»), типично ариософским нордизмом (идея «атланто-нордической расы»), теориями изначального матриархата («материнское право» по Иоганну Якобу Бахофену) и изначального монотеизма (в стиле патера Шмидта), а также визионерской рунологией в стиле «фелькиш» и т.д.

Свой метод исследования сакральной символики Вирт обозначал с помощью типичного для фелькиш неологизма «Urgeistesgeschichte», что можно перевести как «древнейшая история Духа», «история обнаружения Духа в древности» или «древнейшая история духовной традиции».

Во время Первой мировой Вирт все эти свои исследования на время оставляет и уходит на фронт добровольцем. Как рассказывают его биографы, в скором времени он был откомандирован к «Flamenbewegung», и при поддержке немецкого военного правительства в Брюсселе отделился от валлонов, находившихся под французским влиянием. Император Вильгельм II был о работе Вирта осведомлен, и, более того, от мысли Вирта про «племенное родство нордических стран» приходил в полнейший восторг. Поэтому Вирту был в 1916 г. пожалован почетный титул «титулярного профессора» - в награду за пангерманистские настроения.

После нескольких лет преподавания в различных университетах Европы (Берлин – Брюссель – Утрехт – Лейпциг), исследования сакрально-культовой символики и участия в молодежном движении Dietse Trekvogel частный исследователь Герман Вирт поселяется со своей супругой Гретхен Вирт-Шмитт в Марбурге на Лане (1923 г.). Дом, в котором они отныне проживают, носит очень показательное, символическое название, крайне важное для самого Вирта. Дом супругов Вирт назывался «Eresburg» - в честь Бога войны Марса, иначе именуемого Эором. Совпадение колоссальной важности! Вирт поясняет, что его Eresburg расположен на месте древнегерманского языческого святилища. Место это неслучайное, поскольку граничит с мировой осью – Ирминсулом. Что такое Ирминсул? В мифологии древних германцев так обозначался Мировой Ясень, именуемый в древнескандинавской традиции «Иггдрасиль» (букв.: «Конь Игга», т.е., конь Одина), а в традиции древних германцев – «Ирминсул». В индоевропейской мифологии вокруг этого Древа вращается вся нордическая Вселенная, организованная незримыми токами энергий от корней к кроне и поделенная на девять миров[22]. Высший из этих миров принадлежит Орлу, ниже которого летает ястреб по имени Ведрфельнир (букв.: «полинявший от непогоды»), а еще ниже, в самых корнях Мирового Древа Иггдрасиль, сворачивается кольцами коварный Дракон Нидхегг, подтачивающий корни и потому постоянно конфликтующий со стражами миропорядка из Высших Миров. В индогерманской традиции имеется множество змеиных образов с космологическим значением, частично или полностью совпадающих с образом Нидхегга. Это и Мировой Змей Ермунганд, и Дракон древних иранцев (Дахака), и даже славянский Ясса (он же – Яшша или попросту Ящер).

Отношения Дракона с Высшими Мирами являются, мягко сказать, напряженными. Хотя сам Орел с Нидхеггом и не бранится, постоянство их перебранки обеспечивает снующая по Древу Мысь (белка Рататоск, букв.: «грызозуб»). Этот маленький грызун прекрасно выполняет свою медиаторную роль, выступая своеобразным архетипом германских магов и мудрецов. Кроме нее в сообщении между светлым Верхом и темным Низом участвуют также четыре Оленя, которые, стоя на крыше Вальхаллы, щиплют листья Мирового Древа Иггдрасиль.

Длинные корни этого Древа пронизывают собой все миры: Асгард (мир Богов), Мидгард (мир людей), Хель (мир мертвецов, именуемый также «Нифльхель») и те миры, в которых живут Инеистые Великаны (Хримтурсы).

И Древо Предела – говорится в «Прорицании вельвы». А в «Речах Гримнира» (строфа 31) сказано, что при корнях расположены три космические царства, населенные различными существами:

Три корня растут
На три стороны
У Ясеня Иггдрасиль:
Хель под одним,
Под другим Великаны
И люди под третьим.

Центром мира людей, расположенным у самого основания космической Оси, является источник Урд.

Туда сходятся нити всех мыслимых и немыслимых существ, поскольку именно там проживают носители чистой гиперборейской мудрости. В символике это три Норны, Урд, Скульд и Верданди («Судьба», «Долг» и «Становление»), от которых зависит предестинация не только человеческого, но даже и божественного существования. Норны, как известно, прядут. Но еще они режут руны – а это намного важнее. От того, как свернется судьбоносная нить, зависит то, что будет, а от того, как вырежут руну, зависти то, что должно быть. Рунические знаки Футрака образуют план священной истории, тогда как протянутые нити судьбы координируют историю обыкновенную. В своей основе Нить есть символ континуальности, протянутой от Первопричины к самому последнему из следствий (Рагнарёк-Экпиросис). Руна, в отличие от Нити, это, наоборот, разрыв, разрез. Любое вторжение Священного рушит логику причинно-следственных связей и подпадает под иную, Руническую Логику.

Эта священная наука была в древности ведома таинственным Туата-де-Дананн, светлым носителям гиперборейской, атланто-нордической сакральности, которые оставили нам не только Древний Календарь, не только загадочную систему кодировок в архитектуре (улеборден и т.п.), музыке (фригийский тетрахорд) или танце[23], но также и поразительно систему Письма, на прояснение которой Вирту понадобились долгие годы кропотливой научной работы. Свои первые концептуальные исследования по символике Рунического Языка и сакрального Календаря Вирт проводил у корней Мирового Древа – в годы своего проживания в Эресбурге, городе Марса-Эора.

В послевоенные и предвоенные годы (т.н. «Zwischenkriegszeit») потребность в такого рода исследованиях была колоссальной. Практически все уважающие себя философы, публицисты, историки и религиоведы Германии той поры только о том и говорили, что нужно немедленно, в масштабах всей Германии как минимум, вернуться к своим национальным Корням, прорастающим сквозь поверхностные наросты либерализма, секуляризации и капитализма. Исследователи рун и христиане, радикальные социалисты и тонкие мистики сходились на том, что существующий порядок является переходным. Вернее, это даже и не порядок вовсе, а совершенно непроглядный беспорядок, лишенный не только глубинного измерения, но даже и смысла стать надежным и долговечным. Многие умы улавливали носящийся в воздухе Хаос и оформляли общую атмосферу предчувствий в связные программы и манифесты. Одни грезили о справедливости, другие – о народности, третьи – о Магическом Повороте. Что такое Поворот? Это не только изменение курса. В духовном смысле Поворот – это Обновление, т.е., фундаментальный Переворот, разрыв Нити, кардинальное изменение самой структуры, переоценка всего, что есть во имя того, что будет. В общем, очень сложный, рунический процесс…

Вирт живет в Эресбурге, у самых корней Мирового Древа, разгадывая тайны древнейших графических символов, пытаясь прозреть и предугадать будущее германской нации. Вместе со своей женой Вирт по-прежнему стремится возрождать древние германские традиции: биографы единогласно рассказывают очень интересную историю, относящийся к периоду проживания супругов Вирт в городе Марбург. В этот период Герман и Маргарета носили странноватые Trachten – традиционные германские костюмы, которые восходят, быть может, еще к эпохе бронзы. Прекрасно знакомый с народными традициями и последними находками археологов, Вирт полагал, что его любимая жена должна одеваться так же, как одевались женщины древности, германские жрицы, дочери Богини Фрейи[24].

Во время торжественных фелькиш-собраний Маргарета представала, как правило, в таком «германском одеянии», а сам Вирт – в «развевающемся зеленом пальто». Кроме того, Вирт практикует и активно проповедует вегетарианство, что было модно в среде мистических пангерманистов и теоретиков кардинальной «реформы жизни» (Lebensreform). Вероятно, у всего этого был некоторый оккультный смысл. Из того, что нам известно, мы можем предположить, что супруги Вирт проводили в своем марбургском доме также и ритуалы, связанные с праздниками зимнего и летнего солнцестояний.

Незадолго до своей смерти Вирт признался в одном интервью, данном небольшому региональному немецкому журналу «Гумус», что вся его жизнь была постоянной работой на дело духовной революции. При этом, говоря: «моя жизнь всегда была работой на духовную революцию»[25], Вирт имел ввиду определенный исторически необходимый поворот к германским этнорелигиозным, символико-культурным бытийственным истокам, который существенно выходил за рамки истории, и в самой истории так и не осуществился. Это – событие космического масштаба, подобное Мистерии Зимнего Солнцестояния – этой, по мысли Вирта, «самой священной и самой возвышенной мистерии северной души». Denn es ist die heilige Wende, die Zeit des Stirb und Werde, wo die Toten, die Seelen der Ahnen auferstehen und wiedergeboren, wiederverkorpert werden in der Sippe[26].

Согласно Вирту изначально-нордическое переживание Времени, Света и Порядка было цикличным. К таким же выводам приходят мифологи самых разных направлений, и здесь Вирт ничего нового пока что не говорит. Циклическое время переживалось как «Вечный ритм природного Года Жизни». Для большинства традиционных народов священный «Год является Великим Откровением Божественного Действия во Вселенной. Год является подобием данного Богом космического закона, согласно которому всякое изменение происходит бесконечно и в режиме Вечного возвращения.

Чудесный, глубокомысленный образ Божьего Года мы видим в Природе. Многие дни образуют один год, и в каждом из этих дней сбывается подобие года: нарождается Свет, из которого происходит вся Жизнь, Он восходит на высочайшую высоту, а затем нисходит, закатывается и умирает, чтобы снова воскреснуть. Чем дню является утро, полдень, вечер и ночь, тем же весна, лето, осень и зима являются Году, в котором вся жизнь со «Светом Мiра» просыпается заново, движется и развивается, достигает полного раскрытия летом, в точке космического Полдня, чтобы затем пройти через Ночь, через зимнее нисхождение в Смерть, за которым, разумеется, последует Возрождение.

Нордический человек каждый день и каждый год видел подобные иносказания своей жизни, где утро соответствовало его детству, весна – его юности, взрослению – лето и полдень, а осень и вечер – полной зрелости, через зимнюю ночь смерти ведущей его к новой жизни, к возрождению и новому становлению, воплощенному в потомстве.

В череде своего вечно тождественного круговорота день образует коловращение Года, который, в свою очередь, составляет круговой бег жизни человека.

Поэтому движение по кругу и обращение вокруг себя является великим космическим законом Бога, нравственным основанием Универсума и всего Бытия. Из этого основания произрастает Бого-Переживание и любое Право-Сознание. Закон вечного Превращения, Откровение которого во времени и пространстве, главным образом, в самом течении Года, понималось атланто-нордической расой через символ Древа Года, Мiра и Жизни, находит свое подтверждение в сакральном словаре (в культовой речи) абсолютно всех атланто-нордических языков. Соответствующее название среди прочего содержит корень t-r и его оборотную форму r-t[27], которая на фонетическом и понятийном уровне присутствует в словах: drehen, Drehung, Dreher (Bohrer), Dorn (Baum), «вращать», «вращение», «вращатель» («бурав»), «колючка, шип» («Древо»), т.е. Мировое Древо (Крест) Года, опоясанное колесом (Rad) Года и Миров. Это символ вечного космического закона, Права, Культуры, Основание, Исток всякого Бытия, Возникновения и Зачатия.

Космическая символика этого корнесловия дошла до нас и в (немецком – А.К.) слове Art, означающем Род[28], Происхождение, Традиция, и в латинских словах ritus «приведенный род», «ритуал», «обычай», ars (gen. artis) «искусство», «наука», «умение», но особенно – в древнеиндийском слове rta»[29].

Таким размышлениям о вечном круговороте Колеса Времени, об изначальном нордическом Бого-миро-воззрении и «Великом Откровением Божественного Действия во Вселенной» Вирт предавался в годы своего проживания в Эресбурге – у корней Мирового Древа Иггдрасиль в Марбурге на Лане. Именно тогда им была подготовлена к печати первая объемная работа, фрагмент из которой мы только что процитировали. Это – монументальное исследование Германа Вирта под названием «Происхождение Человечества»[30], которое вышло в ордическом Бого-миро-воззрении и ороте Колеса Времени, об изначальном ь Вирт ничего ового пока что не говорит.Феликосо1928 в Йенском фёлькиш-издательстве Ойгена Дидерихса. По существу – очень толстый том, с руническими знаками, атласами и схемами. Подзаголовок «Происхождения Человечества» звучит так: «Исследование по истории религии, символики и письма атланто-нордической расы».

В этом исследовании Вирт собрал колоссальный эмпирический материал, привлекая к рассмотрению самые разные религиозные и этнолингвистические традиции: начиная от древних шумеров, египтян, греков, индейцев пуэбло, финикийцев, маорьев и филистимлян – и заканчивая народами Сибири, также сохранившими очень многие элементы древней космической символики.

Все эти элемент в глобальной реконструкции Вирта были сведены воедино и представлены как изначальное откровение Бога и Года Божьего, прошедшее сквозь века, но утратившее свой изначальный, протописьменный, сакрально-символический смысл. Это и не удивительно: Вирт исходил из представления, что «для нашего современного урбанизированного человека»[31], живущего в отвратительной клоаке душного мегаполиса, вся эта космическая символика с ее колоссальными духовно-метафизическими смыслами – это в лучшем случае большая загадка, а в худшем – полнейшая бессмыслица.

Современные западный человек, с его постоянно нарастающими темпами работы и жизни, с его жаждой прогресса и денег, которая поставлена то ли на конвейер, то ли на пьедестал индустриального кошмара – это человек, явно не способный воспринять и пережить полноту космического откровения. «Божий Год должен приносить в природу Обновление, путь к которому для современных западных людей закрыт. Ибо, если бы они снова поняли весь его Смысл, то они перестали бы делать смыслом своей жизни ошибочную погоню за Мамоной, и не стали бы объявлять бессмысленную индустриализацию и урбанизацию «экономическим» развитием и необходимостью. Тогда они не стали бы превращать глубочайший материализм и свою собственную духовную скудость, низость и слабость в черты Духа Времени, с которым современный человек должен «быть созвучен»»[32].

Подлинный Дух Времени – Zeitgeist[33] – проявлял себя лишь в здоровом ритме Года Божьего, в жизни крестьян и добрых нордических дикарей, способных жить естественно и не подлаживать весь мир под свою «философию». Ежегодное и ежедневное наблюдение за Солнцем, переживание космической символики, запечатленной в знаках и символах, ожидание крупнейшей мистерии Годового Цикла – Зимнего Солнцестояния – все это составляло, согласно Вирту, основу основ традиционного Бого-Миро-Понимания и Бого-Миро-Переживания.

Непосредственным его графическим обнаружением оказывалась «Изначальная символика» (Ursinnbildschrift), дававшая человеку традиционного общества последнее основание для жизни и мысли. Обнаруживая элементы этой Ursinnbildschrift в собранном им материале, Вирт стремился выделить наиболее древнее, наиболее подлинное зерно, вокруг которого вращается весь ансамбль календарных представлений и космологических знаков. В «Происхождении Человечества» Вирт описывал мировоззрение человека эпохи палеолита с такой, (а, быть может, даже еще большей) легкостью, чем та, с которой западные биографы описывают мировоззрение самого Вирта. Вероятно, это и есть зловещая печать урбанизации, которая, если верить Вирту, помутняет разум, удаляя его от изначальной гиперборейской свежести.

Изначальным содержанием протописьменного послания была, согласно Вирту, Благая Весть о Спасителе, грядущем освободить Человечество в Мистерии Зимнего Солнцестояния. Это – главная тема многочисленных значков, закрытых для понимания современных людей, но раскрывшихся перед Виртом после нескольких лет проживания в древнем городе Эресбург. Космическая символика Спасителя – это и есть символика изначальной религии человечества, символика универсальная по своему значению и передающая глубинное сотериологическое упование. Ключ к праистоическому мышлению Вирт обнаружил не сразу. Сначала пришлось переработать множество древних языков, рунических рядов и протописьменных (пиктографических) систем, каждая из которых содержит несколько слоев более поздних напластований и, в то же время, таит в себе подлинное, необычайно древнее нордическое зерно. Этим зерном для Вирта оказалось стилизованное изображение умирающего и воскресающего Сына Божьего, приходящего в наш деградировавший мир в точке Зимнего Солнцеворота (22 или 25 декабря).

По мнению Вирта, изначальной верой человечества был солнечный, полярный монотеизм. Именно такая форма представления о Божестве и о Спасителе составила основу раннего христианства, которое потом претерпело неизбежную метаморфозу, отчасти связанную с тлетворным влиянием индустриализации и урбанизации.

Носителем этой гиперборейской Изначальной Религии была «атланто-нордическая раса». Это – те самые племена Туата Де Дананн, о которых много интересного рассказывается в сагах Древней Ирландии. Однако на этом все не заканчивается. По Вирту, атланто-нордическая раса происходит от другой, еще более древней и сакральной расы, расы «арктически-нордической». Размежевание между атланто-нордами и нордами древней Арктиды произошло во времена праисторические, примерно в третичный период, т.е., более двух миллионов лет тому назад. Тогда Арктика еще не была покрыта льдами и вполне подходила для обитания. Это были теплые, плодородные земли с умеренно густой растительностью и пресными водами. Однако, вследствие разительного ухудшения климата, наступившего в четверичный период и повлекшего за собой тяжелейшие климатические катастрофы, атланто-нордическая раса (в которую со временем переродилась раса нордов Арктиды) была вынуждена покинуть свою Полярную Родину, удалившись в другие земли, более пригодные для проживания.

Именно эта праисторическая миграция и является главной причиной того, что между различными культурами, проживающими по ту и по эту сторону Атлантики, наблюдается такое разительное сходство. В большинстве случаев, однако, мы имеем дело с результатами глубинной метиссации, произошедшей между прибывшими из Арктической Родины атланто-нордами и мирными автохтонами занятых ими территорий. Разумеется, последние составили низший, порабощенный слой кормителей, тогда как атланто-норды распределили между собой роли священников и правителей. Они дали народам всего мира глубинный космический Календарь, поведали о Мистерии годичного нисхождения Сына Божьего, рассказали о символике рунических знаков.

Колонизованные народы были явно не в обиде. Однако своим пассивным разумом они всего корпуса спасительных откровений усвоить так и не смогли. Поэтому образовались существенные расхождения между языками и культурами, между культовыми и ритуальными практиками. Однако самое существенное расхождение состояло отнюдь не в этом.

Изначальное атланто-нордическое общество было сугубо матриархальным. Народы Арктиды почитали своих Белых Дам и пророчиц, воспринимали женщину как источник и носительницу непостижимой сакральности, как высший духовный авторитет и подательницу жизни. Женщина была для мужественных атланто-нордов предельной ценностью Духа, воплощением Матери-Земли и носительницей высших спасительных истин. Однако в ходе космической и культурно-символической деградации наметился качественный надлом как в миропонимании, так и в жизненной практике всего человечества. Матриархальное понимание бытия стало уступать место «патриархально-властно-политическому» мышлению (maennerrechtliches machtpolitisches Denken) и т.н. «отцовскому праву». Это отцовское право пришло с Востока и с Юга и стало причиной фундаментальной космической трагедии.

Трагедия Севера – это фактически трагедия изначального матриархата, который с окончанием величественной культуры мегалитов (ок. 2000 до Р.Х.) уступил место более рациональному, прагматичному и деловому строю Отцов (жрецов и политических вождей). Этот качественно новый строй, порядок патриархата и отцовского права[34], утвердился во всей Европе и стал основной причиной «духовной деградации германцев»[35].

Именно из отцовского права и пришла в духовную жизнь Европы поверхностно-материалистическая интонация, звучащая в любых рассуждениях об эволюции, прогрессе и совершенстве технических ресурсов. В этой ситуации Вирт выдвигал несколько вполне конкретных задач, касающихся переустройства германского бытия и мышления. Первая из них сводилась к тому, чтобы мужественно противостоять наглым тенденциям «бескультурной, технико-материалистической цивилизации»[36], которая посредством алкоголя, никотина, постоянно потребляемого мяса и тлетворной буржуазной роскоши вытравливает из душ последние остатки древнего Бого-Миро-Переживания.

Вторая принципиальная задача состояла в том, чтобы переосмыслить роль женщины, забитой в угол технического универсума как его слуга и безропотная жертва. Эту задачу Вирт определил как «Gang zu den Muettern». В «Происхождении Человечества», «Священной Протописьменности Человечества», в «Хронике Ура Линда» и других важных работах Вирта («Что значит быть немцем?», «Священный Поворот», «Книга о Палестине», «Одала», «Древнейшие руны Великого Бога»[37] и т.д.) были сделаны лишь отдельные шаги на этом пути, который, буде он действительно пройден всем западным человечеством, привел бы, вероятно, к самым истокам – в арктическую колыбель сакральной символики.

Помимо культурно-исторических Вирт провозглашал также и некоторые конкретно-исследовательские, методологические задачи, от неисполнения которых зависела, фактически, вся неудача гуманитарной науки той поры и от исполнения которых могла бы возникнуть совсем другая наука в совершенно ином контексте.

В «Происхождении Человечества» Вирт провозглашал две главные задачи, стоящие перед германистикой, тесно связанные друг с другом и судьбоносные для всех потомков атланто-нордической расы. Первая задача состояла в том, чтобы освободить «чистую немецкую науку» из «болота» «науки либеральной», которая была для Вирта худшим из проявлений германского духа. Вторая задача состояла в том, чтобы непостижимым усилием творческой воли разбудить древние мифы «арийско-нордической изначальной культуры» и тем самым достичь «освобождения человечества от пятен цивилизации»[38].

Осознав всю нелепость ситуации, в которую забрела европейская наука к началу 20 века, Вирт сначала предложил, а потом и осуществил идею этого широкого междисциплинарного синтеза, в котором присутствовали не только философия, археология, этнология и филология, но также и менее признанные науки. К примеру, атлантология, т.е., учение об Атлантиде, ее локализации, ее культурных и религиозных контактах и особенностях. Кроме того, в своей первой монументальной книге «Происхождение Человечества» Виртом широко применялся метод компаративистики – как филологической (за полвека до В.М.Иллич-Свитыча!), так и религиоведческой.

В науке о религии, где к тому времени присутствовало строгое «разделение труда», филологи (Рихард Райценштайн, Отто Вайнрайх и др.) старались заниматься только филологией, этнологи (Бронислав Малиновский или Д.Фрезер) боялись выйти за рамки этнологии, а теологи и философы, например, Вильгельм Шмидт или Отто Пфлейдерер, ограничивали сферу профессиональных интересов преимущественно теологией или философией. Любая попытка широкого и междисциплинарного взгляда на вещи встречалась крайне недоброжелательно, что объясняется не только формальностью западного интеллекта, но также и желанием сохранять неизменной академическую структуру с ее отделениями, кафедрами, аспирантами, дипломантами, соискателями и профессорами.

Проект Вирта был неудобен вдвойне, поскольку он не только привлекал новые, «невалидные», «эвристически негодные» дисциплины (вроде атлантологии), но также открыто провозглашал свою оппозиционность по отношению к «либеральной науке прошлого». Вирт сознательно пренебрегал методами критического анализа, отдавая предпочтение интуитивным догадкам в стиле фелькиш. Поскольку набранный им материал был попросту колоссален, какие-то интуиции Вирта, естественно, оказывались преждевременными. Однако во все века преждевременно высказанная истина представлялась критическому большинству непростительной ошибкой: те, кто казнил Лавуазье, отравил Сократа цикутой, посадил в тюрьму Галилея и сжег Джордано Бруно, были по-своему правы – именно как представители scientific community, не приемлющие никаких новаций.

Таких узко-специализированных чиновников от науки в Германии называли словечком «Zunft», а в России зовут «мохнатыми». Эниолог Фирьяз Ханцеверов совершенно верно говорит, что «появление новых научных представлений ущемляет социальный статус уже существующих – отпускаемые обществом на науку средства приходится делить на большее число ртов. Это – с одной стороны.

С другой стороны, реальный прогресс науки означает радикальную ломку господствующих представлений, сопровождающуюся изменениями и в структуре научного сообщества. По здоровой логике развития старая элита должна обновляться носителями новых идей. Патриархов истины и чести, однако, фатально мало. Не в пример чаще возникает заговор «мохнатых» против новаторов. Далее события развиваются по сформулированному В.Оствальдо (1978 г.) «алгоритму успеха» или около того. Сначала новое направление просто замалчивается. Это, как правило, не срабатывает, поэтому далее следует уничтожение критикой. Наконец, «мохнатые» вместе со всеми, а часто громче всех, признают его истинность, но с тем большей непримиримостью отрицают его новизну. Если в этом месте сценария новатор или новаторы проявят благоразумие и вовремя отдадут богу душу, влиятельные авторитеты, возможно, поделятся с усопшим приоритетом. Если же возвеличествует строптивость, «алгоритм успеха» заменяется более эффективными методами узаконенного беззакония, которые лишают «мученых» шансов на честь быстрее, нежели вирус СПИДа»[39].

Несмотря на то, что Вирт преподавал в крупнейших университетах Германии и Нидерландов и фактически входил в число основных специалистов по германистике той поры, неприязнь к нему со стороны кафедралов была колоссальной. На то имелись существенные причины, коренящиеся как в самой доктрине Вирта, так и в личном отношении отдельно взятых профессоров к науке фелькиш как таковой. Для многих предложенная Виртом заявка на создание новой и всеобъемлющей Urgeistesgeschichte казалась не то что разрушением, размыванием отдельных дисциплин, но, даже, более того, – опасной «псевдонаукой» или «наукой для дилетантов».

Но самый существенный упрек состоял отнюдь не в дилетантизме. От позорной клички «Laien-Forscher» Вирту даже не было смысла отмахиваться, ибо она явно была ему не к лицу. Ученых обеспокоило другое. «Вирт говорит тоном пророка», «Вирт хочет пересоздать европейскую науку», «Вирт придумал новую религию и стремится выдать ее за религию германцев» - вот что взбудоражило многие умы и добавило в огонь масла, яда и чернил.

Узость кафедральных подходов не могла вместить междисциплинарных культурно-исторических обзоров, разлагая их на составляющие и критикуя каждую из этих составляющих в отдельности. В этом отношении показателен сборник «Герман Вирт и немецкая наука», вышедший в Мюнхене в 1932 году под редакцией берлинского историка и геолога Фрица Вигельса. В этом сборнике критических работ каждый из специалистов обсуждал только свою отдельную область, стремясь показать, что Вирт в этой области некомпетентен и потому не является авторитетом. Если Вирт, подобно титанам Ренессанса, исследовал почти все на свете, и поэтому писал в своих работах de omnibus et quibusdam aliis[40], то здесь каждый ученый стремился проявить свою узкопрофильную компетентность, не залезая никуда, кроме своей отдельно взято дисциплины. Отсюда – содержание сборника, который, по аналогии со знаменитой «антифоменковской мозаикой» можно было бы назвать «мозаикой антивиртовской»:

В обобщающем предисловии к сборнику «антивиртовской мозаики» д-р Фриц Вигерс говорил о том, что фактам в концепции Вирта не соответствует самые ее ключевые моменты. Критический рационализм Вигерса отказывался принимать и баснословный остров Атлантиду, расположенный, по мнению Вирта, в районе отмели Доггер, и арктическую теория происхождения северной расы, и Виртову сериологию, согласно которой первая группа крови является изначальной, и теория миграций атлантов в районы Африки и Полинезии. В работах Вирта слишком много гипотез и слишком мало «научности» - настаивал дотошный Вигерс. «Страница за страницей, слово за словом открываются острейшие противоречия между утверждениями Вирта и результатами современных наук» (Ф.Вигерс).

Например, в отношении важного для Вирта африканского письма Бамум лингвисты 1930-х отказывались признавать какую-либо глубокую древность. По их мнению, письмо Бамум возникло не ранее 18 или даже 19 века. Поскольку для Вирта это письмо (также как и западноафриканский шрифт Vai) был одним из доказательств колонизации Северной Африки атланто-нордами, произошедшей еще в эпоху верхнего палеолита (ок. 10 тыс. лет назад), у лингвистов возникало множество претензий и недоумений. Все они были бы не лишены смысла, если бы не было известно, что письмо Бамум, созданное, действительно, лишь во времена правителя Ньоя (Njoja), было образовано из куда более раннего идеографического письма, которое бытовало в африканском народе с незапамятных времен. Кроме того, для Вирта вопросы точных датировок и хронологии как таковой не представляли особого интереса: его отступление от традиционного для западной науки историзма было вызвано крайней древностью тех пластов культуры, над реконструкцией которых он работал всю свою жизнь.

Исследуя пути древнейших атланто-нордических миграций, Вирт, как и многие другие ученые, опирался в значительной степени на собственную интуицию. В лингвистике его ориентиром был рунический строй Футарк, совпадавший, по мнению Вирта, с письменностью атланто-нордов. Наиболее древние ее образцы Вирт датировал 25 000 лет до Р.Х. Именно тогда, по мнению нидерландско-немецкого ученого, была составлена древнейшая в истории человечества надпись, обнаруженная в Монегане (Moneghan). Современные Вирту лингвисты возражали по этому поводу, что монеганскую находку от рунического строя Футарк, возникшего не ранее эпохи переселения народов, отделяет не одно тысячелетие.

Все эти претензии и возражения не казались Вирту особенно существенными, поскольку в своем исследовании он шел не столько от датировок, сколько непосредственно от самого материала. Свободно сопоставляя данные древнейших языков, Вирт и не задумывался о том, что нужно следовать принципам историзма или тем правилам, на которые ему указывали коллеги-филологи. Так, например, геттингенский профессор Л.Вольфф в статье «Герман Вирт как германист» перечислял следующие его основные неточности, возведенные в ранг методологии:

Наиболее интересным образом все эти особенности филологического метода проявились в реконструкции изначального пантеона Европы и в сопоставлении имен различных Божеств. Выстраивание всевозможных цепочек идентификаций вообще характерно для ариософии: именно в этом вопросе Вирт крайне напоминает других германистов ариософского толка, в частности, Рудольфа Джона Горслебена. Вот, к примеру, две цепочки отождествлений, одна из которых принадлежит Горслебену, а другая – Вирту.

Горслебен: «Krist-All = All-Krist = Allgott = All-Vater = Welt-All = Allgeist = Athem = Atman = Odhin = Odem».

Вирт: «Urana = Ur-Ahne = Varuna = Uruka = Urraka» или «Thor = Tyr = Ullr = Siegtyr» и т.д.

Разумеется, для академической германистики такой ариософский подход представлялся неприемлемым, о чем Вирту сразу же напомнил один из его наиболее дотошных критиков Л.Вольфф: «Наука недавнего времени познала, насколько ложным является стремление к отождествлению малых Богов друг с другом и с Великими Богами. Этот метод извращает подлинную картину распространения, развития и времени существования различных культов и не позволяет проникнуть в содержание источников. Но Вирт объявляет тождественными даже таких Великих Богов, как Тюра и Тора, и, конечно же, Зигтюра, имя Которого, согласно источникам, обозначает Одина, а также идентифицирует Тюра-Тора-Зигтюра с Улльром и т.д. Несомненно, этот мощный прием является простейшим средством, чтобы на место множества Богов поставить желаемое Единое. А то, что эти множественные Боги в наших источниках отличаются друг от друга вполне конкретными, отчетливыми чертами, то, что они зачастую призываются вместе, и даже то, что их изображения могут стоять неподалеку друг от друга в одном и том же святилище, - это для Вирта никакого препятствия не составляет».

Вольфф исходил из представления, которое казалось бесспорным лишь для одного из направлений германистики. Разделение Богов на великих и малых – это проекция знаменитой теории генотеизма, предполагающей, что на протяжении истории верования различных народов трансформировались от политеизма в сторону монотеизма и в одной из переходных фаз породили такую ситуацию, когда еще сохранялся политеизм, но при этом некоторые из верховных Богов возвысили свою власть над остальными. Классический пример здесь – власть Зевса над двенадцатью Олимпийцами или возвышенное положение Тримурти (Брахма-Вишну-Шива).

Генотеизм – это не многобожие (поскольку уже имеются начатки монотеизма), но и не строгий монотеизм, ибо наличие Богов, альтернативных Единому не отрицается. Последнее сразу же бросается в глаза, тогда как отличие генотеизма от обычного многобожия ясно далеко не всегда. Поэтому многие историки религии, начиная с автора концепции генотеизма Макса Мюллера, проводят здесь строгую грань. «Генотеистические религии отличаются от политеистических тем, что, признавая существование различных божеств или названий божеств, они представляют каждое божество как независимое от всех остальных, как единственное божество, присутствующее в сознании верующего во время культовых действий и молитвы»[41].

Забегая несколько вперед, скажем, что типи�