Роман Волков

Возможные совпадения имен, названий организаций и населенных пунктов случайны.

Волков, Роман

Клеймо Чернобога: Повесть.– Рагнарек, 2007.– 208 с., тираж 2000 экз.

ISBN: 5-8827-1245-9

Бритоголовый широко улыбнулся и погрозил Марату саблей. - Я – Палач. Кто совершал жестокие убийства подростков неславянской внешности? Зачем Палач клеймил обезображенные тела тавром со свастикой? Кто найдёт изуверов: сотрудник уголовного розыска, чеченские бандиты, сын питерского вора в законе, провинциальная скингёрл или мальчик-мажор? Читайте остросюжетную повесть Романа Волкова «Клеймо Чернобога»!

© Роман Волков

ОТ АВТОРА

Об истории создания этой книги можно написать книгу еще более объемную, чем ту, что вы видите перед собой.

С Виолеттой Макеевой я познакомился в 2002 г. в Подмосковье, в Липках, на втором Форуме молодых писателей России. В те годы я работал лишь в соавторстве с Сергеем Чугуновым и только в жанре коротких рассказов. Я, блуждая в творческом поиске, предложил Виолетте написать вдвоем большую криминальную повесть. Она согласилась.

Однако после десятка страниц весь проект был передан в мои руки. Просто я, как честный человек, не могу не поблагодарить девушку, вместе со мной стоящую у истоков этой повести.

Виолетте за все спасибо и – счастья! А вам – интересного чтения.

PS. Действие повести происходит в конце 90-х – начале 2000-х годов.

Эта повесть не похожа на прочую националистическую литературу. Она была написана для обычных русских людей, устало трясущихся в заводских автобусах.

Написана простым и понятным языком, в жанре детектива, да такого остросюжетного, что сложно отложить книгу в сторону, не дочитав последнюю строчку.

Не забудьте передать "Клеймо Чернобога" своим родителям, младшим братьям и сослуживцам. Им понравится. И пусть они гордятся тем, что они - Русские, так же как и Вы.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Виталий Лидучин, алтаец по происхождению, водитель третьей категории, долго топтался перед дверью Генерального директора. Контора шефа находилась не в родном поселке Виталия, где он шоферил на заводе, а в самом Питере, и Лидучин пришел сюда впервые. Наконец полураскрытую дубовую дверь поколебал неуверенный стук.

– Войдите! – раздался мужской голос из приемной.

Виталий протиснулся в дверь.

– Здрасте, а Сергей Васильевич у себя? – спросил он у молодого крепкого секретаря, сильно удивившись, увидев крепкого парня вместо грудастой школьницы.

Сергей Васильевич Булдырин – директор завода ликеро-водочных изделий «Семицвет», добыл деньги на строительство завода и все производство нечестным путем. После обычного учета в милиции по хулиганке, сразу пошел в гору: разбой, организация незаконных вооруженных формирований и бандитизм, прошел тюремные университеты, познакомился с нужными людьми, и потихоньку-полегоньку сам стал «криминальным авторитетом». Вскоре это стало немодным: сейчас даже каждый самый ничтожный баклан, насмотревшись «Бандитского Петербурга» стал рваться в депутаты. Булдырин считал это блажью. Он по старинке тихонько крышевал несколько районов, имел несколько заправок, обувной и антикварный магазины, охотничий салон, частное охранное предприятие и сыскное агентство «Бульдог».

Потом построил в пригороде огромный спиртзавод с офисом в центре города. Брать секретаршу, чтобы ее сношать на офисном столе, смысла не имело: так, по понятиям Булдырина, поступали только пошлые дебилы. Булдырин предложил работу помощника директора знакомому парню Диме, бывшему зерновому трейдеру, уже отдохнувшему пятерик за мошенничество в особо крупных размерах. Тот согласился с одним условием: не готовить боссу чай, для этого шестерок можно нанять. Шеф согласился и поставил в своем кабинете огромный самовар с хохломскими росписями.

Дима работал хорошо и качественно, даже откаты не брал, хотя ему и не возбранялось. А сам Булдырин приезжал в заводской офис по пятницам, когда и устраивал приемный день. Именно сейчас, в пятницу, в приемную директор и заглянул, сжимая грязную кепку и кучу каких-то бумажек, Лидучин.

– У себя, у себя, – ответил водителю Дима. – Вы по какому вопросу? Зерно сдавать?

– Нет, я по личному! Я на «Семицвете» работаю! Мне только он может помочь! – с надрывом выговорил водитель. – Я – Лидучин! Вот мои документы!

– Хорошо, хорошо, проходите.

Лидучин постучался в кабинет и вошел, робко вытягивая шею.

Булдырин был в оспинах, в свитере и джинсах. Он сидел не за большим директорским столом–Титаником, а за приставным, маленьким, и играл в «стрелялку» на ноутбуке.

– Привет! – он протянул Лидучину руку, вывернув ее так, чтобы отсутствие двух пальцев не бросалось в глаза. – Садись, дорогой! – у него было отличное настроение. – Слушаю!

– Я – Лидучин Виталий. Я у вас на «Семицвете» на дальняка гоняю, может, помните?

– Помню. СуперМАЗ у тебя синий, да? И табличка на лобовухе «Трезвый», да? Мы еще смеялись с пацанами…

– Да. Я знаете, у меня… – вдруг горло Виталия захолонуло, он громко сглотнул и продолжил. – Я знаю, что есть такие проблемы, что где только вы сможете помочь. У меня беда случилась. И если не вы, то мне впору идти – в Фонтанку башкой вниз.

– Ну, что случилось, говори. Если что в моих силах – помогу.

Лидучин развязал тесемочки от своей папки и высыпал перед директором кучу фотографий: и пожелтевших черно-белых, и цветных, и карточек «Поляроида». Маленькая голышка с узкими папиными глазками, школьница в строгом костюмчике, та же чернявая девчонка верхом на огромной мохнатой собаке…

– Дочка это…– Лидучин с трудом выпихивал из себя слова. – Убили дочку.

После этих слов Булдырин собрался и закурил.

– Так.  С этого момента все подробно.

– Дочка моя. Катерина Витальевна Лидучина. В этом году кончала приборостроительный техникум. Пропала она 13 мая. Пошла погулять с собакой во двор. Средь бела дня прям! Часа два дня было. А потом собаку вечером во дворе соседи нашли: сидит в кустах и воет. А дочки нет. Мы и заявление подали в милицию. А нашли ее через четыре дня, в посадках грибники! В области уже! Я на опознание в морг ездил, чуть не умер: вся белая, медбрат сказал, что обескровлена, что всю кровь из нее выпустили. И без головы.

– Как без головы?

– Отрезали ей голову. Голову отрезали и вся кровь вытекла. Так и похоронили в закрытом гробу. Девственницей, хоть, слава Богу, не изнасиловали. А в милиции старлей, который допрашивал, говорит, уже второй такой случай, только так никого и не нашли! Мальчишку какого-то так же зарезали! Даже на след не вышли! Я вас прошу, найдите его! Мы с женой подумали: мы квартиру продадим, к теще переедем, машину – у меня «шестерка», и я на вас работать буду бесплатно, сколько скажете, только найдите мне его. И мне отдайте, и тому еще отцу, у которого тоже сына убили, он тоже рабочий, автослесарь в шиномонтажке. Он мне тоже помочь с деньгами обещал, только много не может: у него жена совсем разболелась, не встает даже. Вы только скажите, сколько надо!

– Вот что. – Булдырин потел свою бычью шею. – Денег мне никаких не надо, я денег тебе и сам могу дать. Мысли есть какие? Кого подозреваешь?

– Кого! Ожог у нее на плече был, как клеймо выжгли, а там – свастика. Фашист, наверное, какой-нибудь. Или скинхед. У меня ведь дед у меня в войну до Берлина дошел! Да и я сам в разведке служил на Дальнем Востоке!

– Кто дело ведет? Короче, все, что знаешь, напиши. Подробно. – Булдырин набрал номер. – Серега! Категорически приветствую. К тебе сегодня в пять придет один человек. Ему помоги, пожалуйста. Да. Дочь. Точно. Ну а я тебе что! Отморозок. Найди просто. Живым, конечно. С наказанием определимся сами. Спасибо, дорогой! – положил трубку. – Так, Виталя. Вот тебе визитка. Сергей Шнырков. Главный консультант сыскного агентства «Бульдог». Все ему расскажи. Он тебе поможет, будешь с ним работать. Все он сделает. Если что – заходи. Стой! На вот, э–э–э… ну там, если чего… – Уже когда дверь за водителем закрылась, Булдырин долго смотрел в стену, теребя бумажник. Потом он трижды размашисто перекрестился, шепча молитву, плюхнулся в кресло, и потянулся к телефону.

Этот визит и был завязкой нашей истории, в которой переплелись судьбы совсем разных людей: хороших и плохих, добрых и не очень. Все они свяжутся–перевяжутся этой самой черной змеящейся свастикой – коловоротом, выжженной на бледном девичьем плечике. Но не будем заранее щекотать нервы читателей, это нам еще предстоит – к делу!

ПЕНЗА. Полдень

Крепкий парень в черной футболке сидел на скамейке в тихом парке близ педагогического института. Рядом валялся рюкзак с тетрадками: похоже, студент готовится к зачету. Только почему он вместо того, чтобы уставиться в лекции, смотрит в бинокль на улочку, что змеится за кустами, почему на коленях у него разложена карта, и почему в руке он держит не один мобильный телефон (что уже является роскошью для провинциального студента описываемого периода) а целых два? Почему у него на голове – лыжная шапочка, ведь на дворе – июнь?

Увидев, как большая группа молодежи под флагом с листком конопли стала приближаться, парень позвонил по телефону и жестким баритоном приказал:

– Крепкий! Пошел! Поднимайся со своей группой через пятый корпус института, обогнешь спортплощадку, выбежишь у зубной поликлиники «Элегия». Будь на связи. Как будешь у больших елей – скажешь. У общаги будет стоять группа врагов, атакуй сразу. Отступаешь вверх, к лесу.  

– Понял, Первый, приступаем!

Сразу по другой трубке. – Резвый! Беги со своей группой вниз, у ворот поверни налево, у общаги будет стоять группа врагов, атакуй сразу. Будь на связи. Когда будешь у ворот – скажешь. Отступаешь вниз, на улицу Дворянскую, к остановке «Институт». Не забудьте маски! – Операция началась.

Предысторией этой акции, явилось открытое письмо, которое написали представители Объединения иностранных студентов Губернатору Пензенской области:

«Уважаемый Владимир Фомич!

В Пензе участились случаи проявления национализма, разжигания межнациональной вражды, тяжких преступлений, совершаемых на этой почве: нападения на иностранных граждан, избиения торговцев "нерусской внешности". Дурману нацизма подвержены представители молодежи города – молодые люди от 14 до 30 лет. Приобщение молодых людей к преступной националистической деятельности начинается с изображения расистских и оскорбительных надписей на стенах наших домов и гаражей, а заканчивается тяжкими преступлениями против личности. К сожалению, многие представители власти и правоохранительных органов идут поводу у нацистов. Так, некоторые несознательные представители МВД объявили в отношении лиц неславянской внешности «настоящую охоту на ведьм», инкриминируя им «реализацию и хранение наркотиков»!

Только жесткие и направленные действия могут противостоять националистам и фашистам. Предлагаем:

Дать указание администрации Пензы оказывать содействие движению общественности города "Пенза против расистских надписей!" для ликвидации националистических граффити и возбуждения уголовных дел в отношении их авторов;

Ввести в вузах города преподавание на родных языках иностранных студентов,

Предоставить льготы иностранным торговцам, и снять обвинение с незаконно обвиненных «торговцев наркотиками». Ограничить паспортный режим в отношении иностранных студентов как противоречащий свободе прав человека и демократии.

Ужесточить контроль и наказания в отношении так называемых русских националистов, в особенности фашиствующих группировок «скинхедов».

Бездействие может стоить нам очень дорого.

Подписали: Сообщество иностранных студентов, Союз российских предпринимателей Азербайджана, землячество Северного Кавказа «Сепаратист», Молодежная демократическая антифашистская партия, Корпорация правозащитников «Исраэль», Церковь «Дивный спаситель», «Ищущие вместе», молодежное отделение партии «Демократическая свобода» и другие организации».

И вот счастливые иностранные студенты возвращались с успешно проведенного митинга в свое общежитие, бережно скручивая плакаты и транспаранты. Предложение хватать всех русских нацистов и сажать их в тюрьму по ст. 282 УК РФ – «Возбуждение межнациональной розни» было подписано демонстрантами единогласно и легло на стол губернатору отдельным проектом.

Русские нацисты носят тяжелые ботинки, бритые черепа, и государственные символы России на одежде. Поэтому две группа бегущих парней в ярких костюмах, одна – по территории института, другая – по больничной улочке, наводили у прохожих мысли только об одном: студенты факультета физвоспитания сдают зачет.

В безлюдном скверике Первый держал перед собой два телефона с включенной громкой связью. Но команды не потребовалось: на иммигрантов ураганом налетела небольшая группа спортивных парней в масках, и как только те успели что-то сообразить и вступить в драку, со спины на них набросилась другая группа.

Первый бросил карту и телефоны в рюкзак, натянул его на плечи, развернул шапочку на голове, превратив ее в маску с прорезями для глаз и рта и, перемахнув через забор, бросился к куче–мале. Спортсменов в масках было меньше, чем иммигрантов, человек тридцать против пятидесяти, но сработал эффект неожиданности. Когда же Первый, подобно надеже–бойцу, ворвался в самый центр драки, направо и налево раздавая тяжелые удары, перевес оказался полностью на стороне атакующих. Повергнув чужаков в пыль, разорвав плакаты и расшвыряв листовки, обе группы так же слаженно бросились в разные стороны. Скрывшись из виду, они сняли маски и пустились врассыпную. Рядом с Первым бежал Крепкий, в миру – Горох, по паспорту – Денис.

– Гвидон, все четко! – Радовался Горох. – Ты – реально молодец!

– Вы все – молодцы, – отвечал Первый, известный сотрудникам РУБОП и ФСБ как Гвидон. – Все, пока. Мне через час к Владе домой нужно приехать. – Они остановились.

– Гвидон, ты извини, конечно, не мое дело, но… Она же совсем молодая…

– Самый раз. У нас будет отличная русская семья, можешь не сомневаться. Только года через три. Ну, пока. Слава России!

– Слава России!

В это же время Влада стояла перед дверью директора школы.

– Влада Семеновна Кострова, пожалуйста!

Влада из вежливости постучалась и вошла. Под портретом Путина сидела директор школы, слева от нее – завуч, справа – еще одна завуч. Классный руководитель – Зинаид Иванович – стоял у окна и стряхивал с плеч перхоть. Когда Влада уселась на предложенный стул, сведя лопатки, директриса – Кошелка, нажабившись, произнесла:

– Ну, – (непонятно, какой знак разумнее поставить после этого емкого слова: вопросительный или еще какой. Ограничимся запятой, которая и показывает всю эту неясность).

– Влада Семеновна Кострова, – Зинаид глянул в свои записи, – аттестат получает с одними пятерками. Поведение и прилежание достойное. Я рекомендую Владу Семеновну к зачислению в десятый класс. Семья у нее благополучная, отец – майор милиции в отставке.

– Влада Семеновна, нас всех очень радуют ваши успехи и желание продолжать обучение, – веско сказала Кошелка, и завучи многозначительно закивали.

– А то могли бы, по мальчикам, по барам, замуж выйти и жить припеваючи! А? Не задумывались?

– Не задумывалась.

– Ну, смотрите. А то сейчас ведь учение-то сами знаете в какой почести. Э–э–эх… Ко мне вот недавно восьмиклассники подходили, бандиты эти, говорят, что за день три моих месячных оклада зарабатывают. (Понятно, что это – вранье. Ни один школьник, даже закоренелые преступники Стас, Дыркин или Жора Слон, несмотря на то, что их фотки висят на самом видном месте в РОВД, не стали бы подходить к директору и гнать подобную ересь).

– Дело вот в чем, Влада. Как ты знаешь, наша школа со следующего учебного года становится гимназией. Финансировать нас больше никто не будет. Из ваших трех классов будет сформирован один.

– Ну и соответственно, – директор и завучи дополняли друг друга елейными голосами, – для того, чтобы вы полноправно продолжили обучение в течение двух оставшихся лет…

– Нет, погодите, Татьяна Витальевна, еще вот что. Влада, в школе, то есть в гимназии уже, будут построены конюшня и бассейн. Вы будете посещать клубы парашютистов и снайперов при РОСТО, кружки картинга, шахмат и греко–римской борьбы совершенно бесплатно!

– Кроме того, нами будут заключены договоры со строительным и политехническим вузами, так что после сдачи Единого Государственного Экзамена вы поступите на самые престижные специальности города абсолютно безо всяких проблем.

Директор, завучи и скорбно молчащий Зинаид ужасно напомнили Владе героев рекламных роликов. Что ж, теперь школа перестала быть тем местом, где просто учат детей. Для того чтобы задощатить провалившийся пол в спортзале, покрасить протекшие стены и потолок, нужны были деньги, а Президент не вышлет их в конверте. Их нужно было заработать, и учителя (как и все в России) ловко влились в бизнес – иначе школа умрет.

– Короче, для того, чтобы продолжить обучение, нам нужно заключить небольшой договорчик. Вот образец, я вам его даю, пусть дома родители посмотрят. Вы должны будете заплатить всего двадцать девять тысяч рублей…

– Кстати, намного меньше, чем в обычных гимназиях!

– Причем оплата может осуществляться и в рассрочку!..

– …в течение первого полугодия. Мы даем вам на размышление неделю, ну а потом ждем с подписанным договором.

– Если ваши папа и мама договор не подпишут…

– Но мы, конечно, знаем, Владочка, что подпишут! Ведь здесь так будет здорово!

– То, не обижайтесь, но вам придется сменить место учебы.

У Татьяны Ивановны, завуча по воспитательной работе на локтях были заметные потертости. Денег для нового костюма не хватало, потому что мужу на заводе оторвало руку, а с пенсией его обманули, и кроме него приходилось кормить еще и двоих детей. Старшая дочь – Машенька – очень любила играть  в учителя. Она садилась вместе с мамой за большой стол и проверяла тетрадки у Мишки, Заи и Дракоши, ставила им оценки, а потом отчитывала их, если контрольные были написаны неважно.

– Спасибо, мы подумаем.

– Ждем вас в тот понедельник в восемь утра с подписанным договором.

– До свидания.

– Давайте дальше, Зинаид Иванович.

Влада вышла, а классный опять высунулся в дверь и произнес:

– Евгений Петрович Кочанкин, пожалуйста.

Не отвечая ни на чьи вопросы, ибо они повторялись уже двенадцатый раз, девушка быстро сбежала вниз по лестнице, попила из фонтанчика, и выбежала вон из школы. Она уже миновала перекресток, как позади нее тяжело и безвозвратно ухнули тяжелые двери. В унисон с этим грохнул хлопок и прорвал воздух женский крик.

– Балуются, – подумала Влада. Средь бела дня в их городке не стреляли. Нужно было спешить домой.

Придя, она раздраженно открыла дверь и, бряцая, повесила ключи на фарфорового деда Щукаря. Дома с утра ничего не изменилось: матери так же не было, руководила практикой в своей школе, а отец так же глубокомысленно глядел на стену с фотографиями.

Семен Костров, майор МВД в отставке, ушел на пенсию всего два года назад. До этого он был замнач угрозыска области. Вся грудь в крестах, вся грудь в шрамах. Иногда в почтовый ящик приходили угрозы от обиженной братвы:

«Ты Семка смотри тебе жить, у тебя жена, дочь молодая вся в соку, а ты Чику подставил, ты смотри, как бы тебе ушко доченки в ящичке почтовом не обнаружить, да поздно будет…», иногда благодарственные письма из зоны:

«…Семен Иванович, большое вам спасибо! Я, сявка мелкий, думал, что вы меня под шконки загнали, а сейчас понял, что никогда больше на путь прежний не встану…».

Прямо при Владе отец один как-то врукопашку расшвырял троих пьяных хулиганов за грязные посягательства, а последнему, вынувшему нож, прыгнув ножницами, сломал руку, а нож изъял и отдал дочери, как наказ: не доверять людям и всегда стараться победить врагов.

После увольнения из органов отец неожиданно начал пить без повода и в одиночку (возможность заглядывать в рюмочку вечером в кабинете с сослуживцами он потерял). Помотавшись по работам, он устроился охранником на спиртзавод (сутки через трое), где зарплата была ничтожная, но зато – реальная возможность разживаться спиртусом. Через два года он запил окончательно и бесповоротно, превращаясь в бражника. Жена – учитель географии в школе – сперва боролась всеми средствами, написанными в газетах, рассказанных в телевизоре и подругами, но Семен не покорился, а лишь окреп в этой брани. Потом в семье было объявлено не мир, не война – равнодушие. Владу родители любили, но для нее это уже не имело значения. Когда мать, которая, купая ее в младенчестве в ванне, щекотила под мышками пластмассовой уточкой, теперь орала мужу:

– Опять нажрался, алкаш! Алкоголик! Ух, как же я тебя ненавижу!

А отец, что раньше вместе с дочерью прыгал с забора в сугробы и кидался в мальчишек снежками, сейчас отвечал жене:

– Помолчи, штоль, Катя! Надоели все! Мне уж шестой десяток, а все учат!

Ныне Семен достиг той удивительной стадии, когда уже не нужен ни телевизор, ни радио. Можно просто сидеть и смотреть на настенные фотографии. Вот ты в школе – на катке. Вот ты на выпускном, в новеньком, первый раз одеванном костюме, с большим воздушным шаром, у которого нарисованы глаза и хитрая улыбка. Вот – армия, на присяге перед красным флагом, в голубом берете, с автоматом. Вот ты на первом курсе, в колхозе на картошке – в стеганой фуфайке, с юношескими гордыми усами. Вот ты на выпускном, фотография всего курса. Вот ты в Первомайском РОВД. Вот ты в детской комнате милиции – старший инспектор, старлей. Вот Академия МВД. Вот ты в РУБОПе. Вот Железнодорожный угрозыск. Вот городской угрозыск, капитан. Вот ты с женой в роддоме – Влада маленькая, как красная куколка. Вот областной угрозыск. Владка в первый класс пошла. Майор, замначальника. Проводы. Проходная завода. А теперь можно сначала. Или с середины, вспоминая каждый миг и деталь каждого этапа.

Влада брякнулась на кровать. Денег, разумеется, таких семья не найдет, да и не стоит овчинка выделки. Ну а что дальше? Так же кончится другая школа. Только в приемной комиссии института заявят сумму раз в сто больше, которую смогут найти дети даже не всех богатых родителей. Ну и? На завод? Или по барам–по мальчикам?

Мальчикам.… Во Владиной небольшой жизни было только двое парней: Егор по прозвищу Мякина, длинноволосый брюнет с козлиной бородкой и Всеволод Гвидон, сероглазый блондин, постриженный наголо, с мускулистыми татуированными руками… Егора она сама вычеркнула из жизни. А вот Сева неожиданно пропал сам…

Вдруг дверь растворилась, прервав мысли девушки, в комнату вошел отец. Он четко проступал к дочкиной кровати, и неопытный глаз и не заподозрил бы, что он хоть чуточку нетрезв. Однако Влада сразу догадалась об обратном, мелкие штрихи сразу бросались в глаза. В придачу, Семен все же не сдержался и резко шатнулся, да так, что чуть не грохнулся, пришлось быстро схватиться за стол и сесть на краешек кровати. Он еще не дошел до такой кондиции, когда вместо слов изо рта у него вылетали перепутанные буквы, и нужно было объясняться жестами. Говорил пока он внятно, только с небольшими запинками, замедлениями и убыстрениями, словно пластинка, которую ушлый диджей то притормозит жирным пальцем, то завинтит, ускоряя обеими руками.

– Ну, чего скуксилась? В школе что ли чего? А?

– В школе, в школе!

– В десятый-то берут что ли? Или не берут? А? Да чего молчишь-то?

– Берут! Только тридцать тысяч нужно платить! А у меня на моей книжке только десять накопилось!

Отец даже глазом не моргнул. На книжке этих денег не было уже пару недель. Семен снял их, пытаясь хоть немного подправить финансовое положение семьи, и стал участником первой ступени финансовой пирамиды ООО ”Золотой Хеопс”, с офисом в ДК Дзержинского, весьма солидной организации, (понятно, что в Дзержик всякую шушеру и на порог не пустят). Возвратить деньги можно было лишь через год, но зато уже увеличенные в три раза.

– Не хватит! – ответил он, будучи уверен, что даже если бы деньги были, их все равно не хватило бы.

– Да я знаю. Что делать-то? – Владе стало вдруг так горько и противно, что она съежилась и захныкала, дрыгая плечами.– Куда я теперь пойду? На завод? Лаборанткой? В рогачку?

Отец неуклюже перевернул ее на спину.

– А как же Сашок?

– Какой еще Сашок?

– Сашок? Товстыко. Со шрамом вот таким, – он чувствительно царапнул ее через все лицо нестриженным ногтем.

– Что еще за Сашок?

Она, впрочем, припоминала дядю Сашу Товстыко. Тот работал с отцом в угрозыске, и катал Владу на маленьком ослике. Потом он куда-то исчез.

– Он сейчас под Лугой живет. А работает в технаре начальником охраны. Так он тебя туда безо всякого устроит.

– Что еще за Луга?

– А под Питером. Далековато, правда, ну так…

– Пап, а это вообще реально?

Отец выплыл в соседнюю комнату, где-то лазил в шкафу, потом помахал красненьким блокнотом «Участнику комсомольской конференции»:

– Смотри! – Он закрыл поплотнее дверь, и начал звонить по телефону.

Несмотря на то, что дверь была закрыта очень крепко, его черные матюги вскоре услышал, наверное, весь дом.

– Сашок! Здорово, бродяга! – Вскоре нематные слова стали слышны очень плохо. Наконец отец опять вошел с невыразительной улыбкой.

– Готовь аттестат, четыре фотографии три на четыре, и справку, что здорова. Он тебя ждет в августе. Все сделает.

– Пап, что, правда, что ли?!

– Сукой буду.

– А с чего это он решил помочь?

– Да должок за ним небольшой.

– А что за техникум?

– Сельскохозяйственный. На бухгалтера три года учишься, а потом – хочешь на производство, хочешь в институт Питерский на второй курс. Без вступительных экзаменов.

– Пап, но я не хочу в сельхоз! Какой из меня сельхозник? Тем более бухгалтер!

– А куда ж ты хочешь?

– Ну, не знаю, на журналиста или на рекламщика, чтоб хоть интересно было.

Расслабившись от неожиданной удачи, Влада решила, что отец сейчас вспомнит еще кого-нибудь и вынет из шкафа другой блокнот. Но этого не произошло. Сашок Товстыко был единственным другом отца, который, уйдя из органов, мог ей хоть чем-нибудь помочь. Только в сельхоз.

Когда мать узнала про Товстыко, она сперва раскричалась, что тот – алкоголик еще хлеще отца, что ничего у них не получится. Даже позвонила в Лугу. Невидимый спаситель каким-то образом смог уговорить ее, и все вскоре было решено. Немаловажную роль сыграло то, что Товстыко бросил пить и  работал директором охранного предприятия. По истечении недели Влада свыклась с тем, что ей придется стать бухгалтером в сельском хозяйстве. Тем более что это на самом деле очень высокооплачиваемая должность. После питерского университета ты ведь не обязательно работать в колхозе, по колено в говне, это не Пенза. Можно работать на комбинатах, крупных торговых корпорациях и в экспортных концернах.

Влада подала заявление и забрала документы из своей школы. Заняло это всего несколько дней. Все было решено и кончено. Ничто не могло уже остановить ее от стремления все изменить. Дом, родители, школа? Если что разве Сева? Всеволод? Но куда он пропал?..

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. Утро

– Как бы потактичней сказать, чтобы она свалила, – спящая девушка и не думала просыпаться, – эгоистка! Я ж ее предупреждал! – Разозлился. – Эй, детка, вставай. Мне к экзаменам надо готовиться.

Девушка подняла сонное удивленное лицо, три секунды смотрела на него, потом снова рухнула на кровать и повернулась на бок.

– Эу, ты вставать будешь?

– Костя, милый, какие экзамены? Ты же сын декана. – Парень положил руки за голову и вытянулся с шипением и удовольствием, расслабился. Это правда. Отец – декан, и Костя будет учиться, даже если на вступительном экзамене перепутает Куликовскую и Сталинградскую битву.

– Все равно пора вставать, слышишь, эй, Вера! – В ответ девушка выгнулась и прижалась голыми ягодицами к Косте. Он снова начал возбуждаться и хотел было обнять Веру, но тут зазвонил мобильник. Одной рукой он прижал трубку к уху, а другой разминал у Веры тугие острососочные грудки, на которые он клюнул вчера ночью на клубной вечеринке. 

– Костя, я знаю, что ты не один. Как-нибудь реши эту проблему! Отец тебя хочет видеть.

– Хорошо, мам,  – вырубил телефон. – Эй, Вера, все, быстрей собирайся и уходи, сейчас отец придет!

– Ну и что? – лукаво протянула Вера и приподнялась на локтях и откинула одеяло.

– Короче, все, давай, быстрей, уходи!

– А мне еще надо душ принять!…

– Дома примешь! Понимаешь, у меня проблемы будут, если тебя отец увидит!

 Вера недовольно вздохнула и начала оглядываться в поисках своей одежды. Костя нащупал под кроватью тряпочный ком, зацепил его, и передал Вере. Она пыталась высвободить из него трусики, запуталась в колготках.

– Слушай, ну быстрей, что ты копаешься! – Вера, одеваясь, мрачно сопела. Костя натянул джинсы, вывел подругу в коридор, открыл входную дверь, вышел вслед за ней в подъезд, там придержал ее, чмокнул в щеку, пробурчал:

– Ты была самой лучшей, – Вера вырвалась, и убежала вниз по лестнице, гулко цокая каблучками, даже не оглянувшись. Костя почувствовал облегчение и неприятный осадок от выпроваживания Веры почти одновременно.

– Ну, как спалось будущей надежде социологии? – мама преувеличенно бодрым голосом обратилась к Косте. На кухне уже завтракал отец, поглядывая в телевизор. Встав ему за спину, мама недовольно покачала головой. Костя поморщился:

– Хорошо, спасибо, мам. Доброе утро, пап.

– Доброе. Ты не затягивай с завтраком и никуда не собирайся, я жду тебя в кабинете. Ты, кстати, во сколько вчера пришел?

– Нет, ты только посмотри, что делают, – мама кивнула в сторону телевизора. Все на несколько секунд замерли, следя за новостным сюжетом о беспорядках, учиненных группой бритоголовых парней.

– Это скины, мам, – Костя не переставал восхищаться мамой, которая успевала общаться с папой, общаться с Костей так, чтобы это слышал папа, и с Костей так, чтобы папа не слышал – в основном жестами и мимикой, и еще вовремя перевести внимание отца с щекотливой темы. Ну, так не зря она 20 лет в городской администрации проработала! 

– Володя, а это что, фашисты? – мама спросила и замерла, глядя на папу. Костя почувствовал, что он спасен.

– Соловцев скоро защищается по радикальному национализму. Диссертация так себе, но о скинхедах кое-то есть. У меня в кабинете автореферат лежит, если интересно, я дам тебе почитать. Это молодежная организация крайне экстремистского националистического толка, очень модная, между прочим. От итальянских фашистов и гитлеровских нацистов отличаются, конечно. Там еще английские  фанаты, итальянские тиффози… Нет, тебе, конечно нужно ознакомиться. И чем там ваши в комитете по молодежной политике занимаются? – Тут он посмотрел на сына – Константин! У меня к тебе в последнее время накопилось множество претензий. Но я не буду обсуждать их за столом.  Жду тебя в кабинете, – и вышел из кухни.

Мама села напротив Кости, посмотрела на тарелку с круассанами, встала, налила себе кофе и снова села.

– Знаешь, Костя, я, конечно, все понимаю, но не мог бы ты выпроваживать своих девиц пораньше. Неужели так трудно вызвать ей такси после…ну, после всего?

– Ну, неудобно, мам.

– Что значит, неудобно, перед ними неудобно, а перед нами? Ты представляешь, как мы с отцом себя чувствуем, когда просыпаемся в одном доме с девицей непонятного происхождения?

– Почему непонятного? Из служащих она, – Костя улыбнулся и вдруг испугался, – а что, папа знает?

– Дошутишься у меня. Нет, отец не знает, но может узнать, он же неглупый человек. – Мама взяла круассан. Потом положила обратно.  – Костя, ты, надеюсь, пользуешься всем, чем надо?

– Ма, да, ну перестань, не хочу я об этом говорить. А ты не знаешь, мамулечка, зачем я отцу понадобился?

– Ничего страшного, как раз наоборот.

– Спасибо, ма, за завтрак.

– Пожалуйста, золотко мое.

Костя пошел к себе в комнату, а Галина Геннадьевна с сомнением посмотрела на последнюю, сиротливо лежащую на тарелке булочку, вздохнула, тихонько сказала:

– Ну, не пропадать же, – и быстро ее уничтожила.

Костя мучительно курил в приоткрытое окно у себя в комнате. Блин, до чего не хочется идти к отцу! Ну что за испытание. Такой отличный день, солнышко, зелень, ветер такой свежий с залива. Надо Вере позвонить, хорошая ведь ночь-то была. Все испортил, зануда. Сейчас опять с нотациями. Черт, лучше к отцу, на ковер, чем в армию! Костя немного задержался перед зеркалом, выпятив грудь, выдвинув вперед челюсть, сказал себе «значит, надежда социологии», усмехнулся и вышел.

Александр Иванович сидел за письменным столом в кабинете, курил.

– Садись.

Костя сел к торцу огромного письменного стола с зеленым сукном на столешнице, подсвечниками, пресс–папье, чернильным прибором и другими вещами, которыми люди давно уже не пользуются. С этой стороны сидеть было неудобно: ноги упирались в стол, и Костя ненавидел это место с самого детства, когда корчился как подсудимый на скамье. Отец некоторое время постучал по клавишам, потом закрыл и выключил свой ноутбук. Встал из-за стола, начал прохаживаться по комнате, заложив руки за спину. «Прямо как на своих лекциях! Еще кафедры и стола президиума не хватает», – начал злиться Костя.

– Как я тебе уже сказал, у меня к тебе накопилось множество претензий. Основные из них касаются твоей будущей профессии. Ты так и не сообщил мне, куда ты собираешься поступать, и почему ты не оформляешь документы. Вообще-то сроки во всех вузах на дневные отделения уже прижимают. Или, может, ты хочешь пойти служить в армию, или, наконец, может, ты надумал жениться? Кстати, у Ивана Георгиевича сын решил поступить в Псковское десантное училище. Вполне патриотичное решение. Может и тебя туда устроить?

Костя чуть не выронил пресс–папье из горного хрусталя, которое вертел в руках.

– Пап, а я разве не к тебе, то есть, не на социологический пойду?

– А ты разве высказывал такое желание? А, может, ты готовился? Или спрашивал у меня совета, консультации?

– Пап, я спрашиваю, спрашиваю. Пап, на какое отделение мне лучше пойти?

– Ты имеешь в виду специализацию?

– Да, специализацию.

– Для этого тебе нужно не только сдать экзамены, но еще и доучиться до третьего курса. Твоя безответственность меня раздражает! Но я не могу расстраивать твою маму, у которой при слове «армия» сразу поднимается давление, и поэтому, только поэтому, учти, документы твои я уже сдал в приемную комиссию! Это же позор, позор! Что ты молчишь?

– Я слушаю, пап.

Отец подошел к столу, взял пачку листов и протянул Косте.

– Это твои билеты к экзамену. Потрудись выучить. Я сам буду проверять. Не хватало еще, чтобы ты опозорил меня перед приемной комиссией. Не забывай, ты – Мазуркевич! Сын Александра Мазуркевича, первого человека на факультете социологии и далеко не последнего в университете!

– Я это помню, пап, – Костя взял листы, просмотрел. Двадцать седьмой билет по истории Отечества: «Русская Правда», «Русско–Японская война», «Беловежское соглашение и распад СССР». Задачи по математике с решениями, темы по английскому, сочинение «Образ Сони Мармеладовой в романе Достоевского «Преступление и наказание». – Спасибо, папа, большое. Я все выучу. Я все сделаю. Я тебя не разочарую, пап.

– Я очень на это надеюсь. Знаешь, Константин, все родители хотят того, чтобы их дети пошли дальше и добились большего, чем они сами. И я этого хочу. Поэтому помогаю тебе на первых порах, даю тебе старт, так сказать. Но и буду требовать с тебя, и учить чего-то добиваться в этой жизни. Do you understand me?

– Yes, I do, папа.

– Ну, так вперед, за работу. Стой, куда побежал! Еще кое–что. – Обрадованный было Костя насторожился. – Я о твоей личной жизни. Хочешь со мной поговорить на эту тему.

– Папа…

– Нет, я не вмешиваюсь. Я только боюсь, как бы ты не наделал ошибок, в твоем возрасте это очень легко сделать. Зато как потом тяжело за них расплачиваются...

– Пап, – Костя вложил в это слово столько укоризны, что отец тут же замахал руками, показывая, что Костя свободен. – Спасибо, пап.

Войдя в свою комнату, Костя с разбегу бросился на кровать: «Yes, yes, спасибо тебе Господи!» Невозможно себе представить, что пока все будут париться с подготовкой к вступительным экзаменам или собирать армейские котомки, он будет рыскать по городским пляжам в поисках фигуристых студенток! Что это, выучить уже готовые ответы на отобранные вопросы? Тьфу! Он уже фактически студент. И будущее «безоблачно и чисто». Костя представил себя на факультете, в аудитории, потом за столом в отцовском рабочем кабинете. А почему бы ему тоже не стать деканом? Всю жизнь в окружении юных социологинь, готовых ради него, светоча науки, на все. Интересно, а отец пользуется этим? Костя взял свой мобильник и набрал номер лучшего приятеля Лехи Булдырина, который тоже был уже пристроен на юридический факультет и свободен, как несмышленая птаха.

– Леха, я бы  сейчас какой-нибудь матрешке покрутил сосочки, а ты?

– Какие проблемы, подгребай ко мне.

– Я буду около часа, ОК?

– Давай прямо сейчас.

– У меня еще дела, буду в час.

– Без базара, жду.

Теперь нужно было дождаться отъезда отца, чтобы не напрашиваться на лишние вопросы, заехать к матери на работу и взять ее машину. Глядя на себя в зеркало после душа, Костя чувствовал, как возносится под облака: жизнь была хороша, а обещала стать еще лучше. Он огладил бритвой пушистые щеки, брызнул Armani Mania на шею, уложил волосы феном – хорошо хоть он имел отдельную от родителей ванную, которую занимал утром по полтора часа, вернулся в комнату, распахнул платяной шкаф и застыл перед ним  в обычном сомнении: а чтобы такое сегодня надеть? Лучше всего подойдут нежная тишотка и льняные брюки, тоненькие носочки и кремовые летние туфли. Среди своих друзей Костя имел самый разнообразный и дорогой гардероб, внимательно следил за новыми тенденциями в одежде, и даже, о, страшная тайна! – регулярно знакомился с обзором мужской моды на сайте gaytusovka.ru. Даже при мысли о том, что это узнают друзья, Костя сразу покрывался ледяным потом.

Солнцезащитные очки, футляр для ключей и бумажник – и вот он у зеркала, во всей своей красе. Одна тридцатилетняя кинозвезда (надо думать, она знала в этом толк) сказала ему, что у него самый «покупаемый» мужской экстерьер – черные волосы, брови, ресницы и яркие голубые глаза. Она называла его маленьким красавчиком и подарила очки, через которые он сейчас любуется собой. Только вот нос подкачал – он был немного длинноват, и в придачу сломанный вниз, с горбинкой. Ее Костя заработал, когда в далеком детстве вместе с Лехой, который жил тогда с ним в одном доме, прыгал с качелей. Костя побил все рекорды, даже перелетел песочницу, но приземлился лицом в бетонную стену. Нос в итоге приобрел какие-то семитские черты, особенно если свет падал сверху. В анфас лицо было очень красивым и сексуальным, а вот в профиль – не очень. Правда, отец божился, что род у них, хоть и многие нации собрал, еврейской крови не содержал. Да и в сущности, никого это особенно не волновало. До поры до времени…

Конечно, Косте не помешали бы более рельефные мышцы – девушкам это очень нравится. Но юная надежда социологии не мог представить себя ворочающим железо в спортзале. Спорт в любом виде, кроме, пожалуй, бильярда и боулинга, вызывал у Кости отвращение, и казался занятием для тупых плебеев. При вопросах, каким видом спорта он занимается, парень, если того позволяли правила приличия, отвечал – «шоппингом и сексингом».

Сейчас он заберет у матери машину, они с Лехой поваляются на песочке, и приступят к другому любимому Костей занятию – «клаббингу».  Костя обожал ночные клубы и сутки, которые не закончились в каком-нибудь клубешнике, считал потерянными.

Он вышел на улицу и манерно вытянул правую руку. Машины долго не желали останавливаться, пока наконец желтенькое такси не тормознуло, лихо скрипнув тормозами. На высокого крепкого мужчину, уткнувшего нос в воротник спортивной кофты, что не спускал с не глаз, Костя легкомысленно не обратил внимания. А усач так же неприметно отошел в тень и начал что-то говорить по миниатюрной рации.

На такси он поехал на Исаакиевскую площадь. Костя внимательно выхватывал из толпы женские фигурки и оценивал их, мылено удаляя одежду и ставя в различные интересные позы. Он думал об этом почти про всех симпатичных женщин до сорока лет, и оказывалось, что все его любимые занятия сводятся к одному: шоппинг нужен для того, чтобы выглядеть модно и привлекать красавиц, клаббинг  –  для того, чтобы там с девками знакомиться, и «цеплять», ну, и все всегда заканчивалось сексингом, и не было его жизни по–другому, и не настанет время, когда будет по-другому.

Он вышел из такси у здания Администрации. Мать уже знала о том, что он одолжить машину – значит, домой она поедет на такси. Костя кивнул охраннику стоянки и направился  к раковично–перламутровой «десятке». Мама, мудрый политик, всегда ездила только на отечественных автомобилях. Зато весь тюнинг стоил дороже иного «Ягуара». Правительственные номера защищали Костю от любопытства сотрудников ППС, и не позволяли интересоваться тем, если у водителя права и трезв ли он. А вот папа ездил только с шофером. Косте была непонятна эта «непритязательность» предков, потому что в семейном гараже стоял великолепный серебряный Volvo S80, покидающий свое место только во время семейных поездок на дачу или в Финляндию. В глубине души Костя надеялся, что машина предназначена ему  – осталось только дождаться совершеннолетия.

Он выехал с нагретой Исаакиевской площади, слепящей игрой солнца на куполе собора, свернул в прохладу Малой Морской, и отправился за Лехой. Леха жил в спальном районе с отцом – криминальным авторитетом и мачехой–моделью. Мать дождалась отца из зоны, но вдруг развелась, уехала во Владимир и приняла монашеский постриг. Леха с Костей иногда приезжали к ней в гости в монастырь и всегда удивлялись, как она там расцвела.

На седьмом  этаже обычного безликого многоэтажного дома спального микрорайона с убогим серым двором и грязной помойкой, Лехин отец, в миру Сергей Васильевич Булдырин, он же Буль, выкупил все четыре квартиры и превратил их в одну, с бильярдом, фонтаном, баром и складом продуктов первой необходимости. Выход из лифта на этом этаже был заделан металлическими листами, и попасть в квартиру можно было только по лестнице, преодолев, как в компьютерной игре, несколько уровней защиты.  По рассказам Лехи, отцу принадлежали в городе еще 7–8 квартир, в некоторых из которых он ни разу не был, а в каких-то жил неделями, сосланный отцом пережидать «шухер». Сергей Васильевич «поступил» сына в Государственный Университет на юридический, в надежде, что Алексей сможет стать легальным преуспевающим коммерсантом, а не «месить дерьмо руками» – как он отзывался о собственной деятельности. А для этого необходимо изучить все хитрости юриспруденции. Леха не без оснований полагал, что отец передаст ему сыскное агентство, когда придет время.

      Дверь  Косте открыла двадцатилетняя жена Лехиного отца. На ней были надеты голубые спортивные шорты и белый верх от купальника.

– Привет, проходи. Хорошо выглядишь. Дверь захлопнул? Что на тебе за штанишки? Симпатичные какие,  – она открыла  кодовый замок следующей двери.

– Спасибо. Да так, из Лондона привезли.

– Научил бы хоть Леху прилично одеваться, а то он одет как бомж, – третья, последняя дверь, ведущая в квартиру, была открыта.

Пока Костя шел за Лузитой (как она сама говорила, это ее модельный псевдоним) по коридору, через холл, в гостиную, он, не отрываясь смотрел на ее гладкие, загорелые ноги. И зачем она живет с рябым бандюгой, у которого нос сломан и нету двух пальцев на левой руке. Нет, зачем живет – понятное дело, из-за денег, но неужели ей не хочется иногда отдохнуть с молодым парнем вроде Кости или того же Лехи? Когда Костя увидел Лузиту в первый раз, он поинтересовался у Лехи, как тот существует с такой девушкой в одном доме и не пытается с ней переспать.

– Нужно быть последним пидором, чтобы пытаться у бати женщину отбить – это раз, а потом, я ей не нужен – это два. Ты ей тоже не нужен, не надейся. Ее отец из такой заморочки вытащил, что она теперь на него молится. Если бы не он – сидела бы на параше. – После этих слов Лузита приобрела в глазах Кости совсем уж загадочный ореол.

Костя застал Леху за его обычным занятием – щелканьем пульта телевизора. Лузита исчезла где-то в недрах квартиры. Леха встал, пожал Косте руку, приобнял его и похлопал по спине. От этого ритуала Костю каждый раз передергивало, но что делать! Таков этикет в Лехиной среде.

– Мы сегодня с тобой едем в закрытый клуб. «Абсент–клуб», слышал о таком? – Леха снова пухнулся на диван, и взялся за пульт, – от, смотри, ну дают! Слышал? Туда просто так не пускают.

– Слышал, но не был, – Костю обидело, что Леха обскакал его, знатока клубной жизни.

– Лузиту выпросил, она договорилась. Будем трескать абсент и клеить самых красивых телок города. Туда, кстати, в галстуках не пускают. Ты – молодец, догадался. Некоторым кренделям приходится снимать на входе и сдавать секьюрити. Жрать хочешь? Я чего-то проголодался. Эй, Лузита, принеси нам бутерброды и чай! Да поживее!

– Чего? А пенделя тебе не принести? – Лузита, судя по голосу, была недалеко – пыхтела на каком-нибудь тренажере, которых в этом доме было больше, чем стульев. 

– Ну, мамочка, пожалуйста, сыночка твой голодненький!

Спустя секунду разъяренная Лузита налетела на Леху, и стала колотить его:

– Я тебе сколько раз говорила не называть меня мамочкой! Какая я тебе мамочка – мне 20 лет! – Лузита вцепилась в Леху и своими крепкими руками, колотила его в плечи, спину, он корчился, изображая боль, и подмигивал Косте.  – И в горничные я тебе не нанималась.

– Ты же жена моего папочки, значит моя мамочка, а мамочки должны ухаживать за своими детьми, вот спроси у Кости, правда, Костян? – Леха высвободился, стащил брыкающуюся Лузиту с дивана, взвалил на плечо и понес из комнаты, – Сейчас я тебе покажу, где место женщины в этом доме.

– Весело тут у вас, – сказал Костя опустевшему дивану и снова почувствовал приступ колющей зависти.

Он вскоре вернулся, пихая впереди себя сервировочный столик, с тарелкой полной огромных бутербродов, бутылкой колы, и стаканами.

– К скольки поедем? – Костя уже начинал тяготиться бездельем.

– После десяти, я думаю, – отозвался жующий Леха.

– Лех, а что мы до десяти делать будем, может, пойдем, прошвырнемся, потусим где-нибудь ближе к месту?

– Не–а, неохота, давай лучше пивка выпьем. Да я бы еще не отказался харю подавить часок–другой – сегодня, – Леха широко зевнул, – лег в 6 утра.

– С кем баловался?

– С ДВД, – Леха добавил к зевкам еще потягивания, съехал со спинки дивана, развернулся, взял лежащую на полу подушку, с размаху закинул ее себе под голову. Через короткое время Леха уснул, ослабил хватку, и телевизионный пульт выпал из его руки и ударился о паркет.

Костя пожалел, что приехал так рано. Билеты, опять же, учить надо. От скуки он решил устроить экскурсию по дому и после непонятных хитрых поворотов, напоминающих игру в Doom или Castle оf Wolfenstein, уткнулся в какую-то огромную серую дверь. В играх страж подобных комнат обычно говорил, что нужен ключ. Эта тоже наверняка была закрыта. Уже разворачиваясь, Костя пихнул крюковатую ручку, и дверь неожиданно отворилась. Внутри был кабинет. Но в отличие от отцовского, этот больше напоминал кабинет «кума»–опера в тюрьме, как их показывают в соответствующих кинолентах. Полки книг, так привычные для декана, отсутствовали, вместо аккуратных шкафов с горкой слонопотамился серый сейф с четырьмя замками разных типов. Костя просунулся в щель. В углу стоял доспех рыцаря, надетый на вешалку: шлем–ведро, панцирь с красным вытянутым крестом, кольчуга, огромный двуручный меч, тонкий кинжал и выгнутая сабля. Это могло заинтересовать даже бабку–склеротичку, и Костя пропихнулся чуть глубже. На стене висела еще одна сабля, уже побитая благородной «настоящей» гнилью (доспех, конечно, был фальшивым, но все равно – прикольно!), ее перекрещивал какой-то мушкет. В углу скромно стояло помповое ружье, небрежно завернутое в промасленную бумагу.

Вот только стол со всеми причиндалами почти не отличался от отцовского: такой же колоссальный, как черный айсберг. На нем были и большая золотая кошка с подозрительными глазами (вряд ли Лехин батя ополоумел до того, чтобы в кошку вставлять бриллианты), и пресс–папье с металлической биркой и готической надписью IRIDIUM, телефоны, чернильница, песочные часы, и прочая чепуха из такого же сплава. Костя приподнял пресс–папье за кольцо и чуть не охнул: оно было очень тяжелое, словно заколдованное.

Под ним лежали кодаковские фотографии рубашками вверх. Тут уж, наверное, ни один человек не отказался бы о любопытства аккуратно перевернуть верхнюю, пытаясь не залапать отпечатками пальцев. Костя ожидал увидеть там голую Лузиту в коже и с шипами, и его естество уже начало наливаться жаром. Однако на фото было запечатлено нечто совсем неожиданное и непонятное.

Качество было очень убогим. Посередь густого леса на траве перед сухим деревом лежало в позе эмбриона существо (человек) с мешком на плечах, все юыло улито какой-то жидкостью, очень похожею на кровь. Следующая фотка была еще безобразной: аллюминиевый стол, а на нем – голый синий человек без головы. Последние фотографии заставили Костю сморщиться, и брезгливо бросить всю пачку на стол.

Он ругнулся, поместил фотографии в изначальную позу, и так же прикрыл их тяжеленным прессом.

– Как бы за такие фотки чеплан не отрубили. – Он подмигнул безголовому меченосцу, притворил дверь и пошел в сторону храпа, к Лехе, пытаясь выкинуть из головы только что увиденное.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. Вечер

Поздним вечером десятиклассник Марат Ибоходжиев возвращался домой из Кавказского Бизнес–клуба. Жил он на Петровской стороне, в светло–красном небоскребе. Район хоть и считается элитным, но обычных питерских закоулков, арок и подворотен избежать не удалось и здесь. Идти до дома можно было в обход, но гораздо быстрее срезать часть пути и идти через стройку.

Марат не был похож на чеченца: мама была русской, наоборот, смешение кровей дало ему мужественную красоту, которой он не пользовался, и острый ум, который он как раз собирался использовать на всю катушку. Как раз в момент размышления о кривых спроса и предложения, от стены прорабского вагончика отделился крепкий усатый мужчина в куртке футбольного фаната и преградил юноше дорогу. Вокруг никого не было. Здесь по вечерам всегда было пустынно.

– Марат? – спросил он, пряча руки за спиной.

– Да. А чем, собственно говоря, дело? Кто вы?

– А я – Палач. Слыхал про таких?

– Это… это кто головы отрубает?..

– Совершенно верно, – мужчина улыбнулся и вынул из-за спины длинную шашку. – И вот этой самой саблей через несколько минут я тебя тоже обезглавлю. Поэтому я бы тебе посоветовал чуть–чуть опустить голову. Тогда больно не будет. – И он, как лихой казак, крутнул оружие в руке. И тихонько, с улыбкой и легким притопом спел. – Полно вам, снежочки, на талой земле лежать, полно вам, казаченьки, горе горевать!

Марат отшагнул, но было понятно, что отступление бессмысленно. Спортивный Палач за доли секунды догонит нескладного и толстенького беглеца. Кроме того, место для нападения было подобрано идеально. Пустырь был повсюду завален кучами строительного мусора, сквозь который быстро не проберешься. Конечно, не надо было здесь ходить, но Марат всегда сокращал дорогу. Значит, Палач следил за ним уже давно.

– За что… Почему меня… Я же никому ничего плохого не делал… – пробормотал парень, безуспешно поглядывая по сторонам.

– Маратик, какая тебе уже разница? Слишком большие силы стоят здесь. Жаль, что между ними оказался именно ты. Но от тебя уже ничего не зависит.

– Не надо, пожалуйста… ведь я… ведь я ничего еще в жизни не видел! Я только начал жить!

Палач хмыкнул.

– И что же? Зачем тебе оставлять жизнь? Для чего?

– Я поступлю в Финансовую Академию! Я…

– Ты будешь использовать знания, данные тебе моей страной, для того чтобы ее грабить! Ты будешь жить в особняках элитных районов, пока весь народ идет в нищету! Ты родишь от русской девушки таких же чеченцев, как и ты, и он так же будут грабить мою некогда великую Родину! Ты будешь платить проценты от своего заработка в чеченское землячество, кормить кровавые джамааты, как и твой отец, и деньги пойдут на вербовку шахидов и арабских эмиссаров! Извини, Маратик, я не могу оставить тебе жизнь. Она никому не нужна. Нагибай голову, пожалуйста. Больно совсем не будет, я обещаю. Нас уже ждут наши друзья. Скорее.

Самое страшнее, что все эти слова были правдой. Марат бессмысленно смотрел на кровавый шприц, валявшийся под его ногами. В голове крутились обрывки фраз отца «помни, ты гордый чеченец!», «помни, ты гордый чеченец!» Он безропотно согнулся и наклонил голову. Молитвы он не знал, никогда их не учил. Вместо славлений Пророка, в голове крутились только слова «помни, ты гордый чеченец».

Мужчина не соврал: голова отделилась от тела Марата мгновенно, вместе с жизнью. А Палач вынул телефон, и, заворачивая тело в пакет, сделал два звонка, сказав одни и те же слова: «Дело сделано, Мокшан» и «Дело сделано, Доцент».

Но не надо думать, что все убийства прошли бесследно мимо строгих очей правоохранительных органов. Начиная с того момента, как дежурный зарегистрировал сбивчивый звонок об обнаружении трупа, все дело пошло под самый строгий контроль ФСБ. Но решение о ходе проведения оперативно–розыскных мероприятий было, в общем-то, сразу ясно. Никаких правозащитных воплей.

У всех не выходила из памяти история злодейского убийства таджикской девочки, случившейся год назад. Цыган–гастрарбайтер (в прессе его почему-то назвали таджиком) заявил в милицию, о том, что когда он возвращался с прелестной малюткой домой, на них набросилась банда подростков в униформе скинхедов, схватила девочку и с криками «Россия для русских!» истыкала ее длинными ножами. Сам отец чудом спасся, ибо, не теряя времени, пустился наутек. Волна правозащитного гнева поднялась до небес!

Одна из демократических партий даже усыпала подворотню цветами и написала на стене «Защитите наших детей!» Не было ни одной газетенки, не написавшей разгромной статьи, укоряющей ослепшие власти. Про русских детей, что гибнут тысячами каждый день, как-то позабыли. Да никто никогда и не вспоминал о них. Таджикскую девочку вскоре стали называть не иначе как «Таджикская девочка (ТМ)» – с кавычками и символом товарного знака. Наконец от руководителей страны и города поступил приказ: растоптать фашистскую гадину. Для людей в погонах это вылилось в страшную головную боль: был проведен обход всех школ, училищ и вузов города, были допрошены и внесены в базу все парни с короткой стрижкой, многие из которых и слыхом не слыхивали о скинхедах.

Чем все кончилось? Уж точно не фашистским заговором. Папа–таджик снимал квартиру в центре Петербурга не только на получку грузчика, приходилось приторговывать наркотишкой. Чтобы его самого не задержали, герой использовал в качестве курьера малолетнюю дочку: по закону, дети, пойманные хоть с тонной героина, ответственности не подлежат. Конкурирующие наркокартели  натравили на папика бригаду подростков, которые и зарезали девочку. При расследовании выяснилось, что убийцы к скинхедам отношения не имеют. Скорее имеют отношение к высшим чинам МВД города, так как являлись их детьми. Вся шумиха свернулась так же быстро, как и началась. Изредка какой-нибудь туповатый журналист заикался про то, что в стране, раздавившей фашизм, недобитые нацисты режут таджикских девочек, но скоро злодеев швырнут на скамью подсудимых. Ну, так это только потому, что он скачал из Интернета новости полугодичной давности. Бывает.

Про убийства, изнасилования, избиения и унижения русских мальчишек и девчонок гостями–инородцами так же молчали. Но стоит задержать милиции пьяного кавказского космонавта, обкуренного негра–рэппера, сразу поднимается небывалый шум об угнетении и фашизме. Слава богу, что народ уже молниеносно угадывает журналистские бредни и со смехом перелистывает газетную страницу.

Новое преступление с фашистским подтекстом было посерьезней «дела таджикской девочки». Здесь была налицо серийность, особая жестокость и цинизм, четкая подготовленность и планирование преступлений. Президент отдал приказы в предельно жесткой форме. Ни слова об убийствах в прессу не попало. Начальник УВД области сказал прямо: «если хоть один писака хоть строчку черкнет, следующим без головы найдут его». Была сформирована оперативно–следственная бригада, куда и вошел петербуржец Владимир Слепов, капитан уголовного розыска. Несмотря на молодость, у него был серьезный опыт раскрытия тяжких преступлений, несколько ранений и столько же правительственных  наград. Владимир отлично проявил себя в «деле таджикской девочки» – он как раз и отвечал за создание базы по всем скинхедам города и проводил рейды по учебным заведениям. Понятно, что сейчас ему предстояло то же самое. И это нисколько ему не нравилось.

Итак, капитан Слепов ознакомился с материалами дела.

Первая жертва – ученик 5 класса Рафаэль Музафяров, сын автослесаря Наримана Музафярова и бухгалтера Румии Музафяровой. Обезглавленное тело с клеймом в виде свастики обнаружено лыжниками 12 января в посадках в 5 км. от ст. Гатчина. Согласно свидетельских показаний мальчик отправился в школу, присутствовал на 5 уроках до 13–10, после чего со своим товарищем Колей Ветровым отправился домой. Родителей дома не было. У Рафаэля было хорошее настроение, он собирался поесть и смотреть японские мультфильмы, которые отец привез ему из командировки. Мальчики расстались в трех кварталах от дома Рафаэля, после чего его никто не видел. Врагов у погибшего, равно как и у его родителей не было.

Вторая жертва – Екатерина Витальевна Лидучина, студентка–пятикурсница приборостроительного техникума. Отец – водитель–дальнобойщик, мать – кладовщица. Вышла из дома погулять с собакой 13 мая в полдень. Обезглавленное тело с таким же клеймом было обнаружено в посадках в 14 км. от ст. Луга. Парень, с которым встречалась Катерина, Максим Воротников – студент приборостроительного института – на момент совершения преступления находился в Тамбове у дедушки. Отношения с убитой у Воротникова были хорошие, по окончании института собирались жениться. Врагов у девушки не было, как и у остальных членов семьи. Сокурсницы и соседи никакой информации, полезной следствию, не дали.

Третья жертва – шестнадцатилетний десятиклассник Марат, сын Казбека Ибаходжиева, директора ресторана «Тринадцать с половиной», воспитывался без матери. Марат возвращался домой из Клуба Юных менеджеров 5 июля в 21–20. Последним его видел вахтер Клуба. Обезглавленное тело с идентичным клеймом было обнаружено гастрарбайтерами на стройке недалеко от дома Марата. Юноша был замкнутым, друзей у него не было, девушками не интересовался. Посвящал свободное время изучению экономических дисциплин, готовился к поступлению в Финансовую Академию. Одноклассники, одноклубники и соседи никакой информации, полезной следствию, не дали. В делах отца Марат участия не принимал, в мечеть не ходил, по убеждениям был атеистом. Отец погибшего не смог назвать конкурентов либо личных врагов, могущих таким образом ему отомстить.

В ходе расследования были выработаны основные версии:

1. Преступники – группировка скинхедов либо иные ультраправые группировки, убивающие молодых людей с ярко выраженной неславянской внешностью.  На это указывает выжженная на руках жертв свастика.

2. Преступники – секта сатанистов либо иные деструктивные секты, совершающие убийства в ритуальных целях. На это указывают отрезанные головы, вероятное орудие убийства – длинный острый рубяще–режущий предмет типа сабли или меча.

3. Преступники – маньяк или несколько маньяков, лица, страдающие психическим расстройством. Мотивы – ксенофобия, ненависть к лицам неславянской внешности либо иная мания.

4. Преступники – личные враги погибших либо их родственников, причем убийства остальных подростков совершено для запутывания правоохранительных органов.

Работать по первой, основной версии предстояло как раз Владимиру. Опыт по делу «таджикской девочки», видимо, будет его преследовать до пенсии. До пенсии, он будет, согбенный седой полковник (а может, и генерал), ездить на служебной «Волге» по школам и в кабинете директора допрашивать бритых лопоухих мальчишек с ладошками, измазанными синей пастой. Самое страшное, что из всех тысяч допрошенных им скинхедов настоящих преступников со злыми циничными глазами Владимир увидел не более пяти. Тем более они и так уже состояли на учете в детской комнате милиции. Все остальные парнишки просто устали жить так, как мы все живем. Истосковались по словам «русская честь», «русская гордость», «русская слава», «русский народ»... И часто приходя домой с допросов, по черному напивался капитан милиции Слепов, и снова и снова плакала его жена на кухне, а он мучительно ворочался на кровати,  боролся с тошнотой, и глухо стонал сквозь гадкое забытье.

Сперва Владимир решил посетить техникум, в котором училась Катя Лидучина. Согласно имеющимся данным, бритоголовых здесь было только трое, и те отличались только одеждой, и принадлежали к группировке фанатов «Спартака», к идеям нацизма относились равнодушно. Директриса вспомнила Владимира, и сразу сказала:

– Владимир Петрович, у нас новенький в сентябре появился, как раз по вашей части. Виктор Ежов.

– Что? – обрадовался Слепов. – Скинхед?

– Ну да. В одежде этой черной ходил, в ботинках высоких. Подрался с дагестанцами сразу, как учится начал.

– С какими еще дагестанцами?

– Ну у нас ребята учатся из Дагестана. Дегестанцы. Человек пять, на третьем курсе. Ну вот, он с ними и подрался.

– С пятерыми сразу?

– Владимир Петрович, я этого не знаю. Я там не присутствовала. Знаю, что драка была, куча–мала. Я сразу всем шестерым по выговору влепила, а Ежову запретила в этой форме черной ходить. Так и сказала: данной мне властью запрещаю носить тебе черную или военную форму. И ботинки эти. И все – как бабушка отходила. Голову, правда, бреет наголо, но тут уж я бессильна.

– А с Лидучиной он не был знаком?

– Тоже не могу вам ответить. В принципе, почему бы и нет?

– Вы не могли бы мне его вызвать, пообщаться?

– У нас как раз сейчас практика идет. Так что вы его прямо сейчас увидите.

Через десять минут в кабинет директора вошел высокий парень в синем балахоне Lonsdale, голубых подвернутых джинсах и высоких черных борцовках. Директриса указала Ежову на Владимира, представила его как капитана уголовного розыска и удалилась, тихонько затворив дверь.

– Присаживайся, Виктор. – Парень сел, стараясь выглядеть независимо и с достоинством. – Что, недостает информации?

– Это еще почему?

– Ты знаешь, что английская фирма Lonsdale часть своей прибыли жертвует на борьбу с фашизмом? Скурвились, в общем. А ты до сих пор их шмотье носишь.

– Не знаю, – буркнул парень. – Наши все носят.

– Ну хорошо, хоть не «Обидас» вьетнамский, – слово «вьетнамский» Владимир произнес с нескрываемым презрением, – продвинутые парни давно носят «Thor Steinar». Руны там нарисованы.

– А, знаю эту контору. Ну она дорогая больно.

– Понятно дело. Зато настоящая. Ты-то свой балахончик на блошином рынке у хачей приобрел?

– Я у хачей не покупаю. У русских купил, да, на рынке. Нет у меня денег фирменную одежду покупать. И так сам на себя еле зарабатываю. Мать на двух работах корячится.

– Знаю, Витя, знаю. Ну, ничего. Заработаешь еще. И мать оденешь.

Парень приподнял голову и подозрительно посмотрел на Владимира.

– Заработаешь. Если только не совершишь глупость. Посмотри-ка сюда. Знаешь эту девушку?

Витя несколько секунд покрутил фотографии и швырнул их на стол.

– У нас учится. На третьем курсе. Училась, то есть. Товарищ капитан, да знаю я все. Весь технарь гудит. Я ее не знал, и с ней ни разу даже не разговаривал.

– Очень хорошо, Витя. Но ты, конечно, понимаешь, почему, когда я пришел сюда, чтобы попытаться нащупать ниточку, вызвали на ковер именно тебя. И понимаешь, какие я тебе сейчас буду задавать вопросы. И почему.

– Понмаю. Потому что я – русский, потому что я этим горжусь, потому что я ненавижу тех, кто пытается унизить мой народ.

– А девочка унизила русский народ? Ей надо было отрезать голову? Тем более она же – не иммигрант. Она же в Питере родилась и выросла. И отец ее – коренной житель России, алтаец. Он не за длинным рублем сюда приехал, а армии отслужил здесь тридцать лет. Надо было?

Парень задумался, а потом выпалил:

– Не надо! Я не согласен с теми, кто это сделал.

– А мне кажется, что у тебя другие мысли на этот счет. Ты на похороны ходил?

– Ходил. Весь технарь наш ходил, кого собрали. Нет, мне, правда, жалко ее. И родителей жалко.

– А парни твои что по этому поводу сказали? – вопрос был коварный, но задумавшийся Виктор это не понял, и ответил:

– Да тоже не одобрили.

– Ты, Витя, скажи мне, где ты был тринадцатого мая.

Парень глянул на настенный календарь.

– У меня экзамен был. Я до пяти вечера здесь сидел. Это вся группа подтвердит.

– Хорошо. И вот еще что, Витя. Надо мне будет с парнями из твоей фирмы (группировка футбольных хулиганов) потолковать.

– Я сдавать никого не буду.

– А не надо никого сдавать. Я только по поводу этого убийства поговорю. Даю слово офицера. Ты должен мне помочь. Не забывай, что русские с детьми и женщинами не должны воевать.

Допрос всех друзей Виктора Ежова результатов не дал. Начали поступать протоколы допросов молодых скинхедов из других школ, техникумов и вузов города. Внимательно изучив их,  Владимир откладывал в сторону. Никаких зацепок пока не было.

– Видимо, одним городом мы не ограничимся, – подумал оперативник. – Придется допрашивать область.

ПЕНЗА. Полдень

Где-то полтора года назад, как раз когда отец ушел из органов и начал пить, Влада стала выходить в свет. Одноклассники водили ее на дискотеки, вечеринки и тусовки, и она вроде бы была «как все», то есть «нормальная», только чего-то ей не хватало. Словно дышала сквозь пыльную подушку. Как у всех, был у нее и парень, Егор Мякитин, из соседней школы. Обычный.

Тусовалась вся молодежь в скверике Пушкина или у кинотеатра «Москва», ну и уж очень редко, на площади Ленина.

Здесь собирались все подряд, иногда приходили и гопники, и неформалы, и так – не пойми не разбери, кто. Все уживались мирно, ссоры возникали только на бытовой, а не на идеологической почве. Времяпровождение было обычное для молодежи: каждый кичился своим отличием от окружающих. Металлисты, рэпперы и прочие, кто отличался от прочих слушаемой музыкой, рассуждали о творчестве любимых групп: какая команда распалась, кто какой выпустил новый альбом, какой концерт у кого техничнее, где более качественно вызвучены гитары, и у кого интереснее виниловые скрэтчи. Почти каждодневно, когда состав присутствующих определялся, имеющие деньги и желание сбрасывались на какое-нибудь зелье. Пили пиво, аптечный спирт из фанфуриков, дешевое вино–бормоту, десятирублевый самогон. Иногда брали план, марихуану или гашиш. Отдельные спецы нюхали трихлор или «Момент».

Влада и Егор продружили уже пару месяцев. Он уже предпринимал ненастойчивые попытки при поцелуях засовывать ей руки под майку и под бюстгальтер и аккуратно поглаживать сморщившиеся от стыда соски, либо класть ее ладонь себе в развилку ног, где прощупывалось что-тотолстое и твердое. Это не пугало Владу, но и не притягивало, как следовало бы. Вместо должной разгорающейся страсти, чувство к Егору, и без того нитевидное, стало угасать. Она полагала, что стерпится–слюбится, но получалось совсем наоборот. Ее стало бесить, что он ругается при ней матом, что он много курит и сплевывает сквозь зубы нечистой слюной, и что на носу у него, на самой пипке, растут маленькие черные волосики.

День, который сильно изменил ее жизнь, был очень жарким. Они тусовались во дворе у приборостроительного техникума. Их было человек двенадцать, пили по кругу теплое ”Сурское золотистое”, отдающее �